<<
>>

Лекция I ДРЕВНЕЙШИЕ СУДЬБЫ ВОСТОЧНОГО СЛАВЯНСТВА1*

аКиевская Русь—исторический термин для обозначения вполне определенного крупного явления в истории восточного славянства: политической организации этого славянства с центром в Киеве, как она сложилась в X в.

и просуществовала до середины XII в. IX и начало X в. — период образования этой организации; вторая половина XII в. — время ее распада. Кроме этого внешнего признака — политической организации, связанной с центральным значением Киева, — так называемый Киевский период русской истории обособляется и определяется рядом других: единством особого момента в этнографической и языковой истории восточного славянства, резко отличного от предыдущего («доисторического») и последующего («удельного») периодов, единством социально-экономических признаков («примитивно-торговое государство») 2*, общественного строя и права, духовной культуры (в области церковной жизни, письменности, искусства), наконец, в территориальных (колонизационных) условиях и международных отношениях (южная ориентация).

В общем ходе русской истории Киевская Русь имеет огромное значение как период выработки всех основ позднейшей национальной жизни, как бы далеко ни разнилось позднее дальнейшее развитие этих основ по разделении населения Киевской Руси на новые культурно-исторические типы малороссов, белорусов и великороссов. Киевская Русь впервые выработала из этнографического материала восточнославянских племен историческую народность. Эта восточнославянская основа русской народности и ее различных элементов, все более обособлявшихся в дальнейшем ходе исторической жизни, требует особого рассмотрения. Осложненная рядом иноплеменных примесей, эта основа была слишком сильна и определенна в Киевской Руси, чтобы не определить навеки судьбы и характер всей восточноевропейской исторической жизни пошедшими от нее антропологической наследственностью и традициями определенных форм народного племенного быта и элементарной культуры.

Традиции Киевской Руси в политической и общественной жизни, в письменности и искусстве, в народном быту и праве были тем культурно-историческим фондом, на котором выросла историческая жизнь и Северной, и Юго-Западной, и Западной, литовской,

ftyofJb Ub ~ ^Ни*^"St/l^*-^*^

J^i^

Первая страница «Лекций no русской истории. Киевская Русь» (вторая редакция)

17 А. Е. Пресняков Руси, видоизмененные и осложненные рядом новых и разнородных элементов.

Восточное славянство — ветвь великого славянского племени, одной из крупных частей так называемого индоевропейского племени. Сложная история выделения славянства от прочих индоевропейцев, попытки охарактеризовать «праславянский» период, т. е. период единого доисторического славянства, лежат вне кругозора историка по отсутствию каких-либо исторических источников для изучения такой глубокой древности. Это в полном смысле слова времена доисторические. То немногое, что более или менее можно узнать о судьбах и жизни славянства в те времена, добывается трудом не историка, а языковеда. Сравнительное языкознание пытается установить путем сравнительного изучения славянских языков самый факт праславянского единства, выяснить звуковой и морфологический характер прасла- вянской речи, наконец, элементы праславянского словаря, а с помощью рассмотрения того запаса слов, которые считает возможным приписать древнейшей эпохе общеславянского племенного быта, намечает с помощью понятий и предметных представлений, на какие указывает этот «праславянский» словарь, общие черты этого племенного быта в его хозяйстве, общественном строе, верованиях, а также определяет, хотя бы предположительно, территорию «славянской прародины» по составу слов, относящихся к миру флоры и фауны 1>3*.

Сравнительное языкознание идет и дальше; путем такого же изучения всех индоевропейских языков подходит к попыткам реставрации существенных черт общей индоевропейской древности. Историку приходится пользоваться выводами этой науки, хотя и с крайней осторожностью ввиду гипотетичности этих выводов, а часто и их спорного значения в разногласиях самих языковедов 2> 4*.

Нам и незачем углубляться в эти вопросы.

Если я о них помянул, то лишь с одной целью: напомнить, что восточное славянство, вступая на путь своего особого исторического бытия, несло в своей среде некоторое наследие многовековой племенной жизни в языке, обычаях, приемах хозяйства и формах быта. В процессе этой непрерывной и многовековой жизни историк только пытается уловить момент, с которого может получить некоторые, более конкретные данные о так называемом доисторическом славянском быте, которые явились бы предпосылкой для понимания тех явлений исторического времени, которые он изучает по древнейшим историческим источникам. Некоторый, хотя и то очень еще слабый, свет падает на славянское прошлое с той поры, когда славянские племена входят в соприкосновение с культурными народами Южной Европы — с римлянами и греками. Французские археологи отличают доисторическую древность от протоисторической, под которой разумеют эпоху, для которой уже имеются такие иноземные литературные свидетельства об изучаемом племени, хотя от него самого не дошло еще никаких прямых исторических свидетельств. Протоисторическим периодом в истории славянства можно назвать время так называемого расселения славян, т. е. эпоху распада доисторического славянского единства, выделения из него отдельных ветвей славянства — западной, восточной и южной — и их постепенного расселения по тем местам, где затем и протекает их историческая жизнь 5*.

Что же приходится нам принять как данное из всей этой далекой славянской древности, как минимум сведений, которые будут исходной точкой для характеристики восточного славянства накануне той исторической жизни, которую мы можем далее изучать уже своими историческими методами и по своим историческим материалам? Весьма немного, но это немногое небесполезно. Прежде всего данные сравнительного языкознания указывают на знакомство еще праиндоевропейцев с начатками земледелия, на значительное его развитие в славяно-литовскую эпоху, а тем более в эпоху праславянскую. Расселение славян было не движением кочевой орды, а переселением оседлых племен, живших земледельческим хозяйством, лесными и водными промыслами.

С другой стороны, развитая терминология семейно- родственных отношений у индоевропейцев указывает на господство у них в глубочайшей древности патриархальной семьи как основной ячейки их социального быта. Эти черты устраняют возможность, а стало быть, и надобность рассмотрения вопроса о переходе славянских племен от кочевого быта к оседлости, а также от каких-либо примитивных форм родового быта, поглощавшего так называемую индивидуальную семью, к формам быта семейно-общинного. Теория «родового быта», сыгравшая столь крупную роль в развитии русской исторической науки, — ценная и весьма интересная глава в русской историографии, но име^т лишь историческое значение для нашей современной науки 6 . Далее, существенным делом было бы определение так называемой славянской прародины, если бы этот вопрос был разрешен специалистами-языковедами достаточно определенно и бесспорно. Однако на деле он вызывает немало разногласий. Определение территории, откуда началось расселение славян, имеет свою цену потому, что до некоторой степени помогает представить себе направления самого расселения и те соприкосновения или столкновения с иными племенами, которые пережиты славянами на их «прародине» и в эпоху «переселений». Рассмотрю несколько этот вопрос, пользуясь новейшим трудом А. А. Шахматова «Очерк древнейшего периода истории русского языка» (вып. II в «Энциклопедии славянской филологии») и другими его статьями 3. Весьма сложен самый вопрос о так называемом доисторическом единстве или праединстве целых групп племен и народов, кото- рые в историческое время представляются особыми, отдельными друг от друга, хотя и «родственными». Однако сравнение взаимных отношений, например, между современными славянскими языками с их же взаимоотношениями в древности показывает, что по мере развития раздельной исторической их жизни они все дальше расходились от прежней сравнительно большей близости. Древнейшие из письменных памятников русского, польского, болгарского языков наглядно показывают, насколько эти языки были ближе друг к другу, чем теперь.
Изучая древнейшие общие черты языков и отделяя их от все нараставших позднее отличий и особенностей, сравнительное языкознание и реконструирует их общий праязык (праславянский, праиндоевро- пейский). Так получается генетическая схема происхождения новых языков из древнего их языка, их родословное древо. Однако самое представление о таком праязыке вызывает ряд недоуменных вопросов.

Прежде всего такое представление о едином языке связано с двумя другими: [во-первых,] об определенной, не слишком обширной территории, на которой жило говорившее им племя; а во-вторых, о некоторых формах общей жизни, т. е. о единой племенной организации. Без этих условий едва ли возможно себе и представить единство языковой жизни племени, обособленной от других и вырабатывавшей у него особенности фонетики, морфологии, синтаксиса, вообще живой речи, общей для всех его частей. А. А. Шахматов настолько отчетливо это осознает, что пишет так о выделении славян из праиндоевропейцев: «Обособленность славян зависела, конечно, прежде всего от обособленности их территории, а также и от возникновения среди них такого культурно-экономического центра, который поддерживал единство племенной их жизни» 7*. Эти обстоятельства делают для лингвиста весьма важным определение в соответствии к «праязыку» и той «прародине», где жило данное «праплемя». Решение этой задачи идет у А. А. Шахматова таким путем. Значительное сродство между такими древнейшими чертами в языках славянских и балтийских (литва, латыши, пруссы), которые всю их группу отличают от других индоевропейских языков, заставляет признать, что славяне и балтийцы жили еще все вместе, составляя одно балтийско-славянское племя, уже отделившись от иных родственных племен. А первоначальной территорией собственно балтийских племен представляется, по общему признанию исследователей глубочайшей древности, приблизительно та самая, какую заселяют литовцы и латыши. Древнейшими соседями балтийцев были финны, так как не только в запад- нофинских языках (ливы, эсты, водь, сумь), но и в восточных (мордва, черемиса) немало слов, заимствованных из языков балтийских и притом в такой форме, какая в этих языках существовала в глубокой древности, а затем изменилась.

А с% другой стороны, в финских наречиях немало заимствований из языков древнейших, индоиранских и иранских (скифо-сарматских), т. е. финны должны были долго быть соседями тех иранцев, которые господствовали некогда в черноморских степях. Эти соображения заставляют А. А. Шахматова помещать древнейшие поселения финнов между мирами балтийской и черноморской культуры и полагать, что бассейны Березины, северного Днепра, Припяти, Оки и верхнего Поволжья были заняты в древности финнами. Прародиной балтийцев признается бассейн Немана; из всех народов Европы они больше кого-либо могут считать себя автохтонами. Группа прибалтийских племен, которая, отделившись от общего славяно-балтийского корня, стала предком славянства, жила первоначально, по Шахматову, в бассейне Западной Двины. Отсюда их поселения тянулись к бассейну «великих озер» Ильменя, озера Нево (Ладожского), но главным центром их племенного и культурного единства было Балтийское побережье. Поддержку этому представлению А. А. Шахматов находит в значительном влиянии на праславянский язык соседства германцев; в славянских языках указывают ряд слов, заимствованных из германских наречий еще в общеславянскую эпоху. Продвигая так называемую норманнскую теорию вглубь доисторических времен, А. А. Шахматов готов самое отделение славян от балтийцев приписать скандинавам: «Разъединение славян с балтийцами могло создаться именно на почве культурно-экономической; северная часть Прибалтийского края, бассейн Западной Двины, благодаря скандинавам могла стать в иные условия сравнительно с южной его частью, бассейном Немана, которая тяготела к германскому Повислинью», а скандинавы сюда проникали не только морем и с устья Западной Двины, но и сухим путем, так как нынешняя Финляндия, заселенная в те времена бедным лопарским населением, давно оторвавшимся от общего финского корня, стала рано привлекать выходцев со Скандинавского полуострова. «Море» — общеславянское слово и свидетельствует о древнем знакомстве славян с морской стихией 8*.

Пусть это только весьма гипотетическое построение. Пусть оно вызывает сомнения, главным образом столь северным положением славянской прародины. Его большим достоинством нельзя не признать определенность представленной картины и попытку связать лингвистические наблюдения с историко-геогра- фическими, культурными и политическими отношениями. Задача берется во всем ее объеме, во всей ее сложности и получает определенное решение, гипотетическое, по условиям всякого вывода из скудных данных о доисторических временах.

Однако, признавая «первой славянской прародиной» бассейн Западной Двины, А. А. Шахматов не тут ищет «исходного пункта славянских движений». Еще в эпоху общеславянской племенной жизни славяне передвинулись в Повислинье, которое А. А. Шах- матов называет «второй славянской родиной». Ранее этот край был занят германскими племенами. Но они его покинули в стремлении к югу. Богатая природа и культурная жизнь греко-римского юга производили неотразимое впечатление на северных варваров, как только они о нем узнавали. Ведь вся ранняя история и германских и славянских племен ярко окрашена этой тягой к богатому югу. А торговые интересы издавна протянули нити торговых путей в глубь северных стран с культурного юга. Вспомним хотя бы геродотовых гелонов — жителей торгового пункта в земле будинов — вероятных предков восточнофинских племен: эти гелоны, по словам Геродота 9*, первоначально были те же эллины, выходцы из торговых колоний, поселившиеся среди будинов; одни из них говорили на скифском языке, другие — на эллинском. Меха пушных зверей, которыми так богаты были леса Северной и Средней России, — главная приманка иноземцев. На запад торговля ими шла через германцев-скандинавов. Известно значение балтийского янтаря в древнеримской торговле (Плиний) 10*. Тацит знал финнов, с которыми римляне непосредственно не встречались, под этим германским их названием. Втянутые постепенно в оборот сношений с римским миром, германцы бурно потянулись к югу. В III и II вв. до н. э. бастарны и скифы вышли из Привислинья на южные течения Днестра и Днепра — до нижнего Дуная. Во II в. н. э. по их следам пошли готы. Повислинье открылось для новых поселенцев. Славяне спускаются к югу — в бассейн средней и верхней Вислы. Нижнее ее течение занято пруссами. Двинское побережье Балтики занято латышами, а теснимые дальнейшим движением славян финны отходят к северо-западу — к Финскому заливу (эсты) и озерной области, а другие начинают отступать на восток.

Передвижение в Повислинье окончательно решило дальнейшую судьбу славян. Они втянуты в охватившее всю Европу племенное движение — так называемое великое переселение народов, которое началось еще до христианской эры и не может быть ограничено поздними явлениями IV и V столетий. Это первое передвижение привело славян к первым встречам с финнами, которым затем на ряд веков суждено было отступать перед славянской колонизацией или подчиняться поглощению славянами, сходя на роль этнографического материала новых восточнославянских народностей. Что славяне влияли на финнов еще в общеславянскую эпоху, показывают финские слова, заимствованные у славян еще без типичного восточнославянского (русского) полногласия: varpu (воробей), taltta (долото), varttina (веретено) и т. п.

В Привислинье на славян уже повеяло южной культурой. Они втягиваются в южные торговые сношения, в которых господствовали предприимчивые греки. В общеславянскую эпоху усваивают они греческое слово xapafhov в форме Kopa6jb (ко- рабль) в отличие от своих ладей и насадов. Первое передвижение нарушило внутреннее равновесие славянской стихии. Остановка в Привислинье была длительным моментом в южном движении славян. Но эта остановка перед препятствием — германские и частью кельтские племена занимали с юга дальнейшие пути — заставила славян расколоться. Часть славян двинулась из При- вислинья в бассейн Одера и Эльбы, вытесняя отсюда остатки германского населения, большая часть которого ушла в юго- западном направлении. Это движение и было началом распада славянства: от него откололась западная группа славянских племен, колонизовавшая земли по Одеру и между Одером и Эльбой вниз по этим рекам — до Балтийского поморья включительно — и вверх — в будущие чешские, малопольские, моравские, словинские земли. В V в. южные пути еще закрыты движением и господством гуннов. Только распадение царства Аттилы (ум. в 453 г.) устранило эти препятствия. В конце V в. предки восточных и южных славян, еще не разделившиеся, покинули Привислинье и потянулись в Дунайскую равнину. Это время общей жизни восточных и южных славян характеризуется рядом особенностей, сближающих русский язык с южнославянскими (болгарским и сербским) в отличие от языков западнославянских (выпадение г, д перед л — вел из ведл; переход к, г в ц, з — цвет, звезда).

Дальнейшее движение в южном направлении вызвало в силу неизвестных нам причин раскол этих славян на две части — южную и восточную. Византийские писатели VI в. — Прокопий Кесарийский "* и Маврикий 12* — различают среди враждебных Византии славян два племени: одно называют склавинами (словене), другое — антами, считая границей между ними реку Днестр. Прокопий («О готской войне») сообщает о войне между ними в 30-х годах VI в. и о победе словен над антами. Отождествление этих словен с южными славянами, которые втянуты в борьбу с Византией и колонизацию Балканского полуострова, антов же с восточными славянами можно считать общепринятым в научной литературе (подробнее «антский вопрос» у Грушевского, надо остерегаться его увлечения готским историком Иорданом 13*) 14*. Отбитые своими югославянскими родичами от дальнейшего движения на Балканский полуостров, анты потерпели неудачу и в попытках овладеть наследием остготов — Черноморским побережьем. В черноморских степях кочевали остатки гуннских орд — кутургуры и утургуры; в середине VI в. их покорили авары — турецкое племя, явившееся из Средней Азии. Этих аваров поминает старая Киевская летопись под именем обров и повествует о притеснениях, какие от них пришлось претерпевать части восточных славян, именно племени дулебов. Киевский книжник вспомнил о них по поводу войны с аварами императора Ираклия (610 г.), о которой прочел в своем византий- ском источнике, и рассказывает: «Си же Обри воеваху на СловЪ- нЪхъ и примучиша дулЪбы, сущая Словены, и насилье творяху женамъ Дулебьскимъ: аще поЪхати бяше Обърину, не дадяше въпрячи коня, ни вола, но веляше въпрячи 3 ли, 4 ли, 5 ли женъ в телЪгу и повести ОбрЪна, и тако мучаху ДулЪби. Быша бо Объри тЪломъ велики, а умомъ горды, и богъ потреби я, и помроша вси, и не остася ни единъ Обринъ, и есть притъча в Руси и до сего дне: погибоша аки ОбрЪ, их же нЪсть племени, ни наслЪдъ- ка» 15*. Происхождение этого «известия» выяснено Вестбер- гом 4' 16*. В истории авар, собственно, нет и места для сколько- нибудь длительного их соседства в местностях, заселенных восточными славянами. Все, что мы знаем о встрече этих славян с аварами, — это известие Менандра 17*, который продолжил Хронику Агапия за годы 568—582 о разгроме антов аварами, которые грабили славянскую землю и забирали невольников. Исторической чертой народного предания, сохраненного летописью, могло бы быть разве воспоминание о жестокости авар к порабощенным пленникам (оно могло сохраниться, например, в песенной форме вроде позднейших песен о неволе татарских полоняников). Но возможно и другое: что рассказ этот забрел в нашу летопись книжным путем из западнославянского ее источника, где шла речь о притеснениях аварами чешского племени дулебов в духе рассказов об этом латинской Хроники Фредега- рия 18*.

Как бы то ни было, аварская сила закрыла на время Черно- морье от восточного славянства. А когда авары ушли дальше на запад и заняли земли старого гуннского царства, в черноморские степи проникли по их следам болгары. Где-то в Поволжье тюркское племя болгар, увлеченное из Азии в Восточную Европу, по-видимому, еще гуннским движением (это та же группа подвластных гуннам тюркских племен, части которых составляли орды кутургуров, утургуров, оногундуров), было разорвано на две части, из которых одна двинулась к северу и основала свое царство на среднем течении Волги и нижней Каме (камские или волжские болгары), а другая, увлекаемая подчинившими ее аварами, потянулась к западу, в 80-х годах VI в. достигла нижнего Дуная, выбилась из-под аварской власти в начале VII в. и господствовала в черноморских степях до смерти хана Курта (Кубрата), т. е. до 40-х годов VII в. При таких условиях Черно- морье до середины VII в. было закрыто для восточнославянской колонизации. «Естественно предположить, — пишет Шахматов про эту эпоху, — что, потеряв нижнее Поднепровье и Черноморское побережье, анты продвинулись несколько к северу и заняли лесистые местности между Днестром и Днепром, северную часть нынешней Подольской губ., Волынь и северную часть Киевской». Свидетельства движения восточных славян к северу вверх по Днепру, Днестру и Бугу А. А. Шахматов видит в назва- нии Десной двух рек — левого притока Днепра и левого притока Южного Буга.

Эта временная концентрация восточнославянских племен (антов) в определенной и не слишком обширной территории запечатлелась выработкой в их языке некоторых характерных особенностей, отличающих русский язык во всех его разветвлениях от западно- и южнославянских языков: в истории русского языка этому историческому моменту судеб восточного славянства соответствует, по определению А. А. Шахматова, «общерусский период», когда русский язык, еще «до начала своей исторической, засвидетельствованной памятниками жизни», успел утратить носовые звуки, развить полногласие, смягчить согласные перед гласными переднего ряда (зима, дело), изменить tj, dj в ч, ж и т. д. и вообще сложилась типичная восточно- русская фонетика. Следующая эпоха — расселения восточных славян — принесет распад языкового единства на несколько разошедшихся в своем развитии наречий, а единства племенного — на обособленное бытованье отдельных племен, живущих «особе», каждое по своим обычаям и законам «отець своих» и преданиям, каждое по своему «нраву», как изображает их старая летопись. Только к этому моменту можно отнести и известные указания на эпоху, когда жизнь восточного славянства сосредоточивалась — задолго до возвышения Киева — вокруг одного племенного центра. «Всего вероятнее, что таким центром была Волынь, Волынская область, — замечает А. А. Шахматов, — здесь сложились те силы, которые не замедлили перейти в наступление, как только это позволили окружающие условия» 19 . A.

А. Шахматов разумеет, очевидно, знаменитое известие араба Масуди 20 (писал в 20-х годах X в.) о племени валинана, которое, по его словам, «прежде, в древности, имело власть над другими», так что «этому племени подчинялись все прочие племена, ибо власть была у него». Известие Масуди, повторенное затем в сочинении Ибрагима Ибн Йакуба 21* (по Масуди), использовано B.

О. Ключевским в параграфе его курса о «военном союзе восточных славян на Карпатах» (?!) под предводительством князя дулебов, причем, по неожиданному мнению Ключевского, «сомкнула восточных славян в нечто целое» какая-то «продолжительная борьба с Византией» 22*. Тексты Масуди и Ибн Йакуба соблазнительны упоминанием о Валинана (хотя в рукописях читаем ряд других форм: Влинбаба, Вальмана, Вальмая), а смущает оно тем, что если взять тексты целиком, то получается вовсе мудреная картина. Дело в том, что Масуди еще перечисляет подчиненные волынянам племена: астрабана, дулаба, бамджин, менгабан, сарбин, марава, харватин, сасин — ряд имен, часть которых вовсе непонятна, а другие — сербы, моравы, хорваты — вызывают представление о каком-то общеславянском царстве. А Ибн Йакуб, пересказывая и дополняя известие Масуди, говорит о последовавшем распаде этого царства, из которого, по его представлению, выделились Болгария, Чехия, Польша и Поморское княжество. Если придавать значение известию о бывшем когда- то господстве волынян над группой славянских племен, то остальное построение арабских писателей придется признать результатом смешения ими этих смутных преданий, дошедших до них, с позднейшим представлением о великоморавской державе, хотя тоже по крайней мере преувеличенным. Несмотря на всю эту путаницу и крайнюю ненадежность арабских сообщений, историкам трудно отказаться от этих «Валинана, с одной стороны, потому что общий ход развития восточного славянства требует предположения о пережитом им в доисторические или протоисторические времена периоде объединения в стране, где Волынь — естественный центр, как это справедливо указал и А. А. Шахматов, а с другой — потому, что в соотношении древнейших племенных и территориальных имен Юго-Западной Руси есть черты, поддерживающие эту гипотезу. Старая летопись сообщает, что «дулебы живяху по Бугу, где ныне велыняне», а в другом месте говорит о «бужанах, зане седоша по Бугу, после же велыняне». Попытка А. А. Шахматова 5 истолковать эти выражения летописца как указание на племенные передвижения, при которых волыняне — племя, пришедшее с юга, вытеснило дулебов или частью ассимилировало их, а бужан признать особым племенем — жителями бассейна не Южного, а Западного Буга, — мало разъясняет судьбу этих имен. Грушевский только в слове «дулебы» признает племенное имя, а два других — «велыняне» и «бужане» — производит от города — Велыня или Волыня, который существовал как незначительный городской пункт Волынской земли еще в XIV в., и города Бужьска (ныне Буськ в Галиции, на верхнем течении Западного Буга). В смене имен Грушевский видит следы политической истории, память о древнем центральном значении Бужьска, затем Велыня, подобно тому как позднее племенные имена полян, северян вытеснялись политическими терминами Киевская, Черниговская земля — кияне, черниговцы и т. д.23 Толкование Грушевского имеет то преимущество, что объясняет, почему, несмотря на переход центрального, стольного значения к городу Владимиру, земля навеки сохранила имя Волыни, Волынской земли, чем она выделяется изо всех земель древней Руси, именуемых всегда по главному городу. Аналогию видим в устойчивости названия Суздальской земли, когда стольное значение давно перешло к городу Владимиру Залесскому.

Таковы соображения, которые, кажется, позволяют признать в картине, нарисованной А. А. Шахматовым, удачную попытку реконструкции последнего доисторического момента русской древности накануне нового периода в расселении восточного славянства.

Этот новый период в истории Восточной Европы открывается образованием Хазарского царства на нижнем течении реки Волги. Хазары — опять новая волна турецких племен, которых из века в век бросало на Европу колоссальное азиатское движение народов. Еще при жизни болгарского хана Курта (Куб- рата) — около 635—641 гг. — они начинают теснить болгар с востока. По смерти Курта, при его пяти сыновьях, болгары разбились на пять орд; одна из них с ханом Аспарухом перешла около 660 г. за Дунай, подчинила славянские племена по нижнему течению Дуная и до Балкан и положила тем основание славянской Болгарии. Разгром болгар хазарами (в 70-х годах VII в.) очистил от них черноморские степи. Часть ушла на запад, в Пан- нонию, часть — к северу, в Камскую Болгарию, часть подчинилась хазарам, утратив племенную особенность, их остатки — «черные болгары» летописи — в IX—X вв. находятся у Азовского моря. Однако на этот раз произошло нечто иное, чем простая смена одних турецких кочевников другими. Хазары оказались значительно восприимчивее к новым формам культуры и создали крупное государство со столицей в городе Итиль на Волге. Столетия на два хазарская сила заперла «ворота народов» — равнину между южными отрогами Урала и северным берегом Каспийского моря, обычный путь азиатских орд в Европу.

Огромно значение Хазарского царства в ранней истории восточных славян. Замирение Черноморья и всей Восточной Европы обеспечило им пути мирной колонизации. Международное культурно-экономическое значение Хазарии втянуло их в богатый новый мир культурных отношений. Хазарская столица быстро выросла до роли крупного центра международной торговли. Сношения с Азией, с турецкими племенами, кочевавшими на востоке, с Камской Болгарией, столица которой Великие Болгары — своего рода форпост хазарской торговли с племенами Сибири и северных областей, занятых финнами, с скандинавским миром — на северо-западе, а на юге — с населением Кавказа, среди которого жили ценные элементы старой иранской культуры, Персией, Арабским халифатом, Малой Азией, греческим побережьем Черного моря и Византией, — ставили хазар в центре скрещения разнородных культур и на перекрестке нескольких артерий мировой торговли. Хазарские отношения вводили славян в соприкосновение прежде всего с турецким и арабским мирами, и оба имели большое значение для славянской жизни. Среду азиатских кочевников — «варварскую», по терминологии древних эллинов, — не следует представлять себе примитивной, первобытной.

Это своеобразная среда сложного быта и по-своему яркой «варварской» культуры. И эта культура производила подчас сильное впечатление на просвещенных греков и латинян, влияла на них, вызывала даже подражание. Набеги и торговля знако- мили степных хищников с богатыми культурами Китая, Средней Азии, Персии, Малой Азии, Византии. Привлекала их внешняя блестящая сторона старых восточных цивилизаций и то, что кроме пленников они ценили в добыче, — это изделия из драгоценных металлов, драгоценные камни, пестрые ткани — шелк, парчу, ковры, ткани бумажные и льняные, разнообразную утверь и оружие, богато украшенные. Варварские владыки степей поражали и увлекали греков роскошью и яркостью красок своего быта. «Варварские» уборы сильно влияли на византийские моды.

Эти очарования Востока объясняют яркость красок, золота, парчи, столь характерную для византийского убранства и византийского искусства. На той же «варварской» почве выросло арабское искусство, возведя его элементы на высокую степень художества. В увлечении Византии Востоком был, конечно, и политический расчет. Добиваясь подчинения окрестных варваров своему влиянию, Византия приноравливалась к их понятиям и вкусам, стремилась поражать их и привлекать собственной пышностью; для этого она сплошь и рядом брала у них мотивы «варварского» орнамента их утвари, их предметов религиозного культа, конского и людского убора и возвращала их им же в культивированной, художественной форме. Творилась в этом обмене новая восточная международная культура. Византия черпала восточные элементы не только у «варваров», но еще больше и плодотворнее из общего с ними источника — в культурах Средней и Малой Азии, Сирии, из центров стародавней и самобытной жизни азиатского Востока. Торговые караваны шли из Индии и Китая через турецкий мир к Волге и дальше в Черноморье, к Киммерийскому Босфору. Изделия из серебра, золота, стекла и драгоценных камней, блюда, чаши, монеты проникали с персидско-арабского юга через среду кочевников к народам Сибири и северным угро-финнам. Так слагался на рубежах Европы и Азии особый и сложный культурный мир — греко-восточный. Об этом говорит не одна только археология. Богатый запас поэтических преданий — эпоса и лирики — у турецких племен, пережитки иранских и иных мотивов культурного Востока создавали параллельные явления и в области духовной культуры. Хазарское царство втягивало славян в общение с этим азиатским миром, давая их расселению защиту от разрушительных сил Азии^а их народному хозяйству открывало далекие торговые пути 24 . Еще важнее была доступность движения в Черноморье. Проникая в черноморские области, славяне вступали на территорию давних культур в их многовековой смене. Элементы древнегреческой культуры занесены сюда издавна ионийцами, колонизаторами Черноморского побережья. А ведь самые быт и творчество малоазийских ионян были издревле пропитаны восточными, азиатскими элементами. В этих древних элементах греки, достиг- шиє исключительной высоты культурного развития, легко находили общую почву для сближения с «варварами», для понимания их верований и вкусов, для влияния на них. Проф. Фармаков- ский в недавнем труде своем «Архаический период в России», дает яркие указания на культурную роль греков в варварской среде скифов и сарматов, суть которой та же, что позднейшего византийского влияния, например, в художественной и стильной обработке стародавних мотивов народного искусства, особенно того «звериного стиля» в орнаменте, который был когда-то полон религиозной символики, да и позднее оплодотворял яркими образами народную поэзию (сказки, былины) и живет затем вековой жизнью и в русском народном искусстве 6. Конечно, все это вопросы прежде всего археологии и истории искусства. Но их широкое освещение в трудах русских археологов 7 раскрывает широту и сложность скрещения культур на юге России, богатство того наследия, которого элементы вошли оплодотворяющим началом в ранние и в позднейшие наслоения культуры древнерусской.

Сношения с греками не только проложили морской торговый путь отсюда на юг — в Средиземное море, но прокладывали и дальнейшие пути на север и на восток из черноморских колоний. Создавалась прочная традиция торговых путей и торговых сношений. Заложенная в скифо-сарматские времена, она то ширилась и крепла, то ослабевала, чтобы затем снова возродиться при смене разнородных племен в Черноморье. Во II в. н. э. сарматское племя, аланы, господствует в Черноморье, но в конце этого II в. и в начале III в. нашествием готов они вытеснены за Дон к Кавказским горам. Остатки их живут ъ> наших дней на Кавказе — осетины, древней Руси известные под именем ясов. Готы во время своего господства в Черноморье, в свою очередь, подчинились сильному влиянию греческой культуры; их морские набеги на берега Малой Азии и Черноморское побережье Балканского полуострова — первая страница в многовековой борьбе севера и юга за господство на Черном море — создают тоже своего рода традицию военно-морских предприятий, которая живет затем в походах Руси на Малую Азию и Византию, да и далее — до казацких морских походов XVII в. и русско-турецких войн. Знакомство готов с черноморской скифо-сарматской культурой и новые влияния греческого Юга и азиатского Востока (Кавказ, Малая Азия) дали плодотворный толчок успехам готского быта и искусства. «Готские древности» — крупное культурное явление в жизни всего германского и вообще западного мира.

В оценке готского наследия для славянской культуры (восточного славянства) наша археологическая и лингвистическая литература еще полна колебаний. Вопрос этот также имеет более широкое значение, как и вопрос об отношении восточнославянской древности к тому великому наследию греко-восточного мира, одним из внешних знаков которого было распространение «звериного стиля» в орнаменте, к культурному течению, которое при посредстве готов широко распространилось в Западной Европе. Эта готская культура имеет большое значение для археологии и вообще культурной истории Западной Европы: на ее основе слагается тот стиль «варварских древностей», который господствует в Западной Европе с III по VII в., развиваясь все сложнее, а со времен Карла Великого ложится, переплетаясь с новыми веяниями от традиций латинского антика и Византии, в основу так называемого романского стиля, первого оригинального художественного стиля Западной Европы. Что же касается восточного славянства, то наряду с попытками выдвинуть и подчеркнуть связь его древнейшей культуры с готским наследием стоят выводы Н. П. Кондакова, который указывает по поводу «греко-восточного стиля», тесно связанного с древностями кочевых орд, на «бедность» в древностях Киевской Руси в первое время всякой орнаментации из мира животных, при «преобладании геометрических форм и растительного типа украшений». То же и для специально «готских» древностей: «Как будто вся эта характерная орнаментация была пронесена миі^о и не дала отпрысков на север от Киева». Н. П. Кондаков 26 пришел на основании археологических наблюдений к вопросу: не приходит ли славянское население в Черноморье «с северо-запада» и притом сравнительно поздно, «уже после окончательного ухода с Днепра готов и других союзных с ними племен» 9? — вопрос, на который, как мы видели, А. А. Шахматов дает утвердительный ответ, опираясь на данные иного порядка, помимо археологического материала. К тому же заключению приходят и наблюдения языковедов: слова, указываемые как заимствования у готов, во-первых, могли быть взяты славянами в большинстве и из других германских языков, а во-вторых, относятся к словам, заимствованным в общеславянский язык, т. е. могли попасть к славянам еще до переселения готов в Черноморье. Специально восточнославянских «готизмов» нет. Готское господство в Черноморье — лишь один из моментов его исторической жизни, создавшей традицию путей и сношений, которая жила из века в век, переходя от народа к народу по мере их смены на этой территории. Как известно, настоящий охват восточных славян, более глубокий и плодотворный, влиянием сложной культуры греко-восточного типа Н. П. Кондаков относит к позднейшему времени — к истории Суздальской Руси 10. И самых готов пережили, как пережили и длинный ряд их предшественников, греческие и малоазийские связи Черноморья.

Таковы общие историко-географические черты и культурно- исторические традиции обширной Восточно-Европейской равнины, которая с VII в. открылась для нового колонизационного движения восточного славянства. В его среде не замедлила возро- диться старая тяга на юго-восток по проторенным путям к Черному морю. Это колонизационное движение привело к заселению частью восточных славян среднего Днепра, где археологические судьбы Киева указывает на давнее значение этого пункта.

Раскопки В. В. Хвойко 27 в 1893 г. обнаружили следы весьма древних поселений с костями мамонта, бивнями мамонта, орнаментированными насечкой, поделками из кремня; это признаки жилья каменного века, притом эпохи палеолита; затем идут остатки неолитического жилья п. Географическое положение Киева, господствовавшего над путем вниз по Днепру и над переправой за Днепр, создало значение его, лишь унаследованное славянским его населением. Отсюда часть восточного славянства перекинулась за Днепр — на Десну, Сейм и Сулу, часть пошла дальше к югу, заселяя пространство между Днепром и Южным Бугом и вниз по Днепру до моря и до устья Дуная.

Начавшееся движение в среде восточных славян вызвало глубокий разрыв их прежних племенных связей; часть их втягивается снова в круг северных прибалтийских интересов. Движение славян к югу, в Привислинье, и дальше на юг сдвинуло, как было уже упомянуто, финнов на север и северо-восток. Затем «опустение Привислинья», покинутого славянами, открыло путь к «обратному» движению на восток некоторых ветвей западного славянства, которое притом не остановилось в Привислинье, а захватило верховья Днепра и перекинулось в бассейн верхних течений Оки и Волги. А. А. Шахматов признает радимичей ляшским племенем, поправляя известное заявление летописи, что-де радимичи и вятичи были «отъ ляховъ» лишь в отношении к вятичам (согласно с другим местом летописи, только радимичам приписывается происхождение «от рода ляхова»). Подтверждение этому мнению А. А. Шахматов видит и в данных языка — смешение ц и з, з и ж, с и ш в говорах западновеликорусских. Явление это, родственное так называемому польскому мазурканью, Шахматов объясняет тем, что северная часть восточных славян встретилась в своем поступательном движении со среднего Днепра к северу «со значительными ляшскими поселениями, распространившимися, быть может,*еще в VII—VIII вв. на восток от исконно польской территории» 28 . Эти «ляхи были поглощены русской волной, но, смешавшись с северноруссами, дали им некоторые свои звуковые особенности» 12. Признав, как было упомянуто, господство скандинавов на Балтийском море явлением глубокой древности, А. А. Шахматов в них видит элемент, вызывавший и далее брожение и ряд организующих племенную жизнь концентраций в прибалтийских краях. Тут «прибрежные племена становятся данниками скандинавов, основывающих торговые и политические центры для эксплуатации страны и управления покоренными племенами везде, где это предписывается торговыми и экономическими выгодами». Влечет их вели- кий водный волжский путь, который вел через области, богатые мехом пушных зверей, в торговые центры камских болгар и хазарского Итиля. Издавна представляется знакомым для скандинавов путь в глубь материка вверх по Западной Двине (на значении этого ?ути особенно настаивал польский историк Шелён- говский) 13,29 .

Торговля скандинавов с арабами — давняя. Находки арабских монет в Скандинавии начинаются с монет 698 г. Даже первоначальную дорогу скандинавов в Византию Шелёнговский ведет через землю хазар, по Волге и Дону в Азовское море.

Эта предприимчивость скандинавов, продолжает А. А. Шахматов, захватила и ляшские племена в бассейне верхнего Днепра и, наконец, втянула в торговые и промышленные интересы Балтийского мира часть восточного славянства. Северная их часть отделилась от общего корня и «направила свою колонизацию по пути, расчистившемуся для ее экономических интересов, к истокам Днепра и далее к западу, северу и востоку по течениям рек, сближающихся своими истоками с началом Днепра» 30 .

Тут северноруссы разбились на две ветви, одна из которых пошла по течению Западной Двины, заселяя ее бассейн без разрыва со своим юго-восточным базисом: «это кривичи, которых мы в историческое время застаем в Смоленске, Полоцке, Витебске, Пскове». «Другая, также не отрываясь от своего южного базиса — верховьев Днепра», заняла север и северо-восток: это словене, которых затем видим в Новгороде, на Белом озере, в верхнем Поволжье. Это движение северноруссов прижало плотнее литовские племена к их Балтийскому побережью и прорезало клином финские поселения, разорвав^ например, исконные связи эстов с восточнофинской мордвой 31 , близких друг другу по языку и культуре.

Описанные движения резко разбили восточное славянство на две большие группы племен — южноруссов и северноруссов. Но часть восточного славянства не примкнула ни к той, ни к другой. Уже переход северян за Днепр, в бассейн Десны и Сейма и в Посулье, указывает на некоторое отклонение славянской колонизации от южного направления. Его возможно объяснить притягательной силой путей, шедших в бассейн Дона и Азовского моря — в мир хазарской торговли и восточной культуры. Отдельная волна переселенческого движения и пошла в этом направлении и проникла на восток далее, чем северяне, сохранившие связь с южнорусской ветвью восточного славянства; это восточноруссы, по терминологии А. А. Шахматова, которых древнейший центр — северное Подонье, а поселения в бассейне Дона спускаются по его течению до Азовского моря и, захватывая древнюю Таматарху, превращают ее в русскую Тмутаракань. Это вятичи, только позднее сдвинутые напором печенегов в конце

X и XI в. назад к северо-западу, в бассейн Оки, вверх по Донцу и вниз по южным притокам Оки.

Восточноруссы целиком вошли в круг влияния и господства хазар. Предание сохранило воспоминание о даннической зависимости от хазарского хана (кагана) и южноруссов: «Козари имаху дань на ПолянЪхъ и на СЪверЪхъ и на ВятичЪхъ по бЪлЪй вЪверицЪ отъ дыма», — в то время как «имаху дань Варязи изъ заморья на Чюди и на СловЪнехъ на Мери и на ВсЪхъ и на Кри- вичЪхъ» 32*. Таков первый исторический факт, с какого киевский летописец начинает свое повествование.

<< | >>
Источник: Пресняков А. Е.. Княжое право в древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. — М.: Наука. — 635 с.. 1993

Еще по теме Лекция I ДРЕВНЕЙШИЕ СУДЬБЫ ВОСТОЧНОГО СЛАВЯНСТВА1*:

  1. На Восточном фронте решалась судьба революции
  2. Лекция II ПОСЛЕДСТВИЯ РАССЕЛЕНИЯ ВОСТОЧНЫХ СЛАВЯН
  3. Проценко О .Э.. История восточных славян с древнейших времен до конца XVIII в.: Учеб.-метод. пособие, 2002
  4. Лекция IV ПЛЕМЕННОЙ БЫТ ВОСТОЧНЫХ СЛАВЯН И ОБРАЗОВАНИЕ ГОРОДСКИХ ОБЛАСТЕЙ
  5. Лекция IX КНЯЖЕСКОЕ ВЛАДЕНИЕ В ДРЕВНЕЙ РУСИ XI И XII вв. — ДО 1132 г.
  6. Лекция XIII КНЯЗЬ-ПРАВИТЕЛЬ. КНЯЖЕСКАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ И СУД В ДРЕВНЕЙ РУСИ
  7. Часть 1. Личность и судьба Сценарии судьбы
  8. Пути развития стран Восточной, Юго-Восточной и Южной Азии
  9. Г л а в а 2. БИОЛОГИЯ В ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ, В ЭПОХУ ЭЛЛИНИЗМА И В ДРЕВНЕМ РИМЕ
  10. Общий перелом кампании 1919 г. на Восточном фронте. — Операции советских армий в Сибири. — Ликвидация Восточного контрреволюционного фронта.
  11. ВОЕННАЯ ПОЛИТИКА ДРЕВНЕГО КИТАЯ Внешние аспекты военной политики в Древнем Китае
  12. Т. В. Волокитина, Г. П. Мурашко, А. Ф. Носкова. Власть и церковь в Восточной Европе. 1944—1953 гг. Документы российских архивов: в 2 т. Т.1 : Власть и церковь в Восточной Европе. 1944-1948 гг. —2009. - 887 с, 2009
  13. Судьба империй
  14. Судьба Германии
  15. Биологическая судьба.
  16. Свобода и судьба
  17. Жизнь и судьба
  18. Ирония судьбы