<<
>>

4. Город и волости-земли

Общее представление о сотнях, какое вытекает из предыдущих заметок о них, вызывает сомнение, чтобы тот городской строй, в котором не можем не отвести значительного места сотням, был на ранней заре русской исторической жизни строем самоуправляющейся народной общины.
Сомнение это не рассеивается тем, что на Западе сотенные общины были бытовой опорой именно народного самоуправления. Там они выросли из оккупации территорий народом-завоевателем или отдельными организованными его отделами и по расселении являются составными частями земель, носительниц политического быта. Эти земли, а не сотни, носительницы народного самоуправления. Сотни и в этом строе лишь подчиненные единицы, средства организации судебно-поли- цейского, административного порядка, а не самодовлеющие единицы. Элементы местного самоуправления в их деятельности играют лишь второстепенную роль. Этот служебный характер сотенных учреждений не сам по себе вызывает сомнение в том, чтобы древнейшая история наша знала самоуправляющуюся городскую общину, а в связи с отсутствием для той поры указаний на деятельность веча. Ученые мнения, приведенные в первом параграфе этой главы, не разрешают последнего вопроса в положительном смысле. Правда, В. И. Сергеевич ставит такое утверждение. Но его собственная теория происхождения городов и подчинения ими волостей заставила бы признать древнейшие веча собраниями предприимчивых основателей городов, групп смешанного состава, в представление о которых крайне трудно вложить какое-либо отчетливое содержание. Важнее отсутствие всяких указаний на вечевую деятельность до XI в. В. О. Ключевский заменяет их гипотезой власти олигархии торгово-промыш- ленной аристократии, М. Ф. Владимирский-Буданов — значением старейшин, лучших людей, видя в их выступлениях переход от племенных собраний к вечевым в собственном смысле слова. Но и эти представления мало удовлетворяют.
Самое существование торгово-промышленной аристократии в доисторические времена надо признать по меньшей мере недоказанным, а своеобразное представительство лучших людей, собранных в главном городе, — гипотеза, созданная, чтобы получить генетическую цепь между племенными собраниями и городскими вечами, страдает значительной неопределенностью: предполагаемые ею «лучшие люди» не то богатством, не то знатностью, не то властью определены, причем едва ли. возможно эту гипотезу разработать, объяснив, на каком бытовом фундаменте, на каком строе жизни населения такое представительство опиралось. Во всяком случае, воззрения Ключевского и Буданова не дают утвердительного ответа на вопрос о глубокой древности вечевого строя, а пробуют только определить те общественные силы, с которыми приходилось считаться княжеской власти с древнейших времен.

Думаю, что вопрос этот следует и поставить, и осветить несколько иначе. Отсутствие указаний на вечевую деятельность в древнейшие времена стоит рядом с преданиями, в которых ярко выступает организующая и завоевательная деятельность князей. Чтение древнейших летописных сводов без всякой предвзятой мысли не дает представления о том, что князья-пришельцы нашли готовый и сложный строй городских областей и народных войск, а побуждает признать, что они создавали условия своей деятельности на более примитивной почве. Выше уже приходилось касаться летописных рассказов о военных действиях древнерусских князей. Нельзя не признать, что в них дружина в техническом смысле слова не играет роли главной военной силы князя. Княжая дружина выступает лишь небольшим ядром в составе боевых сил. Для более значительных предприятий князья набирают воев. А с одной дружиной, и притом со всей дружиной, князья не в походы ходят, а в полюдье, по дань. Святослав спешит из Болгарии при вести о печенежском нападении к Киеву на помощь вборзе с дружиною своею, но бьется с печенегами, собрав «вой» 85а. И даже в истории похода на Византию 1043 г. видим, что, когда буря разбила русские корабли, дружина уместилась, по-видимому, на одном судне, а «вой многи» должны возвращаться берегом 264.

Притом эти «вой» — не готовое войско, а организуемое князем, и состоит оно под властью, под начальством его воеводы 265. Этот воевода X—XI вв., исторический предшественник тысяцкого, «княжь мужъ», стоящий во главе ополчения воев. Дружина тесно связана с князем, и у княжих мужей бывала своя дружина. Но воевода упоминается в походах, когда идут вой 88. Своего воеводы «народное войско» не знает, а получает его от князя. Без организующей деятельности князя и княжого воеводы население не может мобилизовать своих сил: когда в 1068 г. люди киевские решили биться с половцами, они обращаются к князю: «Да вдай, княже, оружья и кони», — и, получив отказ, поднимаются на воеводу Коснячька.

Ополчение воев, народное войско в древней Руси — создание княжой организующей силы. Иначе ли обстоит дело с городским строем и объединением под властью города земель-волостей? Думаю, что нет. Высказанные В. И. Сергеевичем предположения о возникновении городских волостей верно отражают основной характер этого явления. «Не на мирный характер первоначальных людских отношений, — читаем у него, — указывает и городовое устройство волости: это система укрепленных мест»; и далее: «. . .допустить мирное и согласное участие всего племени в сооружении городов и в созидании первоначальных волостей очень трудно»; «скрытый от глаз историка процесс возникновения первоначальных волостей совершался, надо думать, медленно, но не мирно, а с оружием в руках», «центр волости город, к нему тянет земля, огражденная пригородами, сила, создавшая такую волость, должна была выйти из города» 266.

Не думаю только, чтобы было основание считать процесс возникновения древнерусских городских областей завершившимся в доисторические, «доваряжские» времена. Если древнейшие предания летописи уже знают города, то знают они и ряд племен, постепенно «примученных» князьями и постепенно втянутых в городской строй. Не вижу оснований искать носителей организующих городской строй сил вне князей, вне варяжских вождей 267. Но сам по себе это вопрос второстепенный.

Важнее было бы дополнить представление о том, что сила, создавшая городские волости, вышла из городов, выводом, что эта сила, создавшая городской строй в той форме, которая стала исходным пунктом исторического развития восточного славянства, есть сила княжая.

Указание на это вижу в характере сотенной организации, которую надо признать весьма древним элементом городского строя хотя бы ввиду указаний на сотских в летописном рассказе о пирах Владимира. Это судебно-административная организация частей того городского или посадского целого, для которого нельзя установить в древнейшую пору определения как свободной вечевой общины. И объяснение ее возникновения нахожу в тех же чертах княжой деятельности, какие указаны в летописных преданиях о военных событиях той эпохи. Военные вожди, окруженные незначительной по количеству дружиной, организуют в Новгороде, затем в Киеве268 население пригородных поселений — посадов в сотни, закладывая тем самым основание городского строя, новой формы быта, стоящей в такой же противоположности формам племенного народного быта, как город — волости, земле. Они, по всей вероятности, пользовались этой организацией и для создания военных ополчений, хотя такую связь сотенной организации с военным делом нельзя ставить во главу угла, считая сами сотни делением военным.

Говоря так, не имею в виду настаивать, что стоявшие во главе сотен — сотские, старосты — были непременно княжими людьми, а не выборными, хотя такое положение было бы легче защищать, держась текстов буквально, чем противоположное. Считаю даже не лишним указать на возможность различия между сотскими, с одной, и старостами, старейшинами, с другой стороны. Сотские стоят во главе сотен, а сохраненные Ярославлим Уставом о мостех названия сотен по личным именам говорят скорее об организации их.под заведованием постоянных вождей, если это, как думал Карамзин, название по именам старейшин. Старосты в известии из времен Ярослава имеют, по-видимому, отношение к смердам, а не сотням, и едва ли можно их себе представлять выборными от смердов.

«Старейшины» — термин более широкий, чем «сотские», и «старейшины по градам», упоминаемые рядом с посадниками, могут быть и чем-либо особым и от сотских, и от старост. На чем только необходимо настаивать ввиду характера текстов, где встречаем эти термины, так это на том, что речь идет об официальных лицах, должностных, каково бы ни было происхождение их положения. Выборные или нет — они орудия княжого управления, а не представители местного общества. Наконец, неустранима и возможность сосуществования княжих и выборных старейшин в одной и той же организации для разных функций 269. Недостаток данных уничтожает пути к какому-нибудь детальному развитию представлений об этих явлениях.

Работая над созданием и военных сил, и городского управления, князья организовали местное население, без которого обойтись не могли и с которым позднее пришлось считаться как в Новгороде, так и в Киеве. Мнение о первоначальном положении князя в древнерусской городской области, противоположное изложенному, покоится прежде всего на ранних проявлениях народной самостоятельности. Первыми выступают новгородцы. Когда Святослав, собираясь в Болгарию, посадил в Киеве Ярополка, а Олега в Древлянской волости, «придоша людье Ноуго- родьстии просяще князя собЪ: аще не пойдете к намъ, то налЪземъ князя собЪ; и рече къ нимъ Святославъ: абы пошелъ кто к вамъ»; Ярополк и Олег отказались, а новгородцы, по наущению Добрыни, сказали Святославу: «„Въдай ны Володимера"; онъ же рече имъ: „Вото вы есть"» . Если принять это предание за отражение действительных отношений, то надо признать и существование в Новгороде каких-то сил, и притом организованных, ведущих местную политику. На вопрос, какие это могли быть силы, у нас нет ответа вне рассказа о событиях 1015 и следующих годов. В нем, как мы видели, во главе новгородцев стоят «вой славны тысяща», нарочитые люди, старейшины городские. С ними и происходит столкновение Ярослава, вынуждающее его вступить в переговоры с новгородцами. Это был ряд крупных событий в жизни Новгорода, к которым следует присмотреться поближе.

Вспомним, что новгородский север был главной опорой Влади- мира: по «верховьнии вой» идет он во время «рати безъ перестани» против печенегов, отсюда нарубает он мужи лучшие, чтобы ими населить города, построенные для обороны границы от кочевников. В Новгороде правят при нем его дядя Добрыня, потом сыновья Вышеслав, Ярослав. Тут был, по-видимому, один из важнейших источников материального обеспечения княжой варяжской дружины, наемных заморских варягов 270: с Новгорода идет дань «мира дЪля», Новгород платит 2/3 собранной дани в Киеве, а треть «НовЪгородЪ гридемъ раздаваху». Готовясь к борьбе с отцом, Ярослав усилил свои отряды («посла за море, приведе Варягы»), и эти варяги, которых он «кормил» в Новгороде, вызвали своими насилиями восстание местных воев и населения. Месть Ярослава, избившего изменой «славных воев», мужей нарочитых, не помешала ему помириться с новгородцами. И новгородцы не только решили «бороти» по нем, но и ведут эту борьбу с необычайным рвением. Доставивши первым походом победу Ярославу, они, когда князю пришлось сам-пять бежать в Новгород, силой не пускают его за море к варягам, а дают ему опору в себе: «Ярославу же прибЪгшю Новугороду и хотяше бЪжати за море, и посадникъ Коснятинъ, сынь Добрынь, с Нов- городьци расЪкоша лодьЪ Ярославлі, рекуще: хочемъ ся и еще бити съ Болеславомъ и съ Святополкомь». И обложив себя большим сбором — «от мужа по 4 куны, а отъ старостъ по 10 гривенъ, а отъ бояръ по 18 гривенъ», — привели варягов на эти деньги: и много воев собрал Ярослав. После второй и окончательной победы Ярослав много серебра раздал воям, как выше уже приведено. С этим рассказом связано в Новгородской летописи известие, что Ярослав отпустил новгородцев домой, «давъ имъ правду, и уставъ списавъ, тако рекши имъ: по сей грамотЪ

28*

ходите, якоже епиеахъ вамъ, такоже держите» ; за такими словами идет текст Правды Русской.

В этом рассказе перед нами несомненное выступление Новгорода как самостоятельной политической силы, «вечевого» Новгорода. И что же? Во главе действующих в нем новгородцев стоит посадник, княжой муж, вероятно, сын знаменитого Добрыни, двоюродный брат Владимира. В той же роли вижу в этом рассказе старост и сотских новгородских; наконец, упомянутых в сборе «скота» бояр нет основания считать «земскими»: они ведь действуют вместе с посадником 271, так что их «земская» роль не доказывает, что это не княжие мужи.

Все движение было направлено против варягов и носит характер реакции местных влиятельных сил с посадником во главе против преобладания пришлых элементов. Но чем объяснить то рвение, с каким новгородцы борются против Святополка за доставление Ярославу власти на Руси? На это новгородская традиция отвечает тем, что связывает с именем Ярослава позднейшие вольности: когда князя новгородцы принимали «на всей волЪ своей», то он целовал им крест «на всЪхъ грамотахъ Ярослав- лихъ» 272. Под этой традицией должна быть историческая основа, и некоторые бледные следы ее можно указать. Прежде всего со времен Ярослава исчезает дань, платимая в Киев, исчезает дань варягам «мира дЪля» 273; не слышим более и о «кормлении» варягов многих в Новгороде. Дань князю с этих пор идет только со смердов новгородских. И это больше, чем «финансовая льгота»: это крупный шаг к изменению политического положения новгородцев. В этой «финансовой льготе» С. М. Соловьев видел главное содержание «грамот Ярославлих», на которые позднее ссылались новгородцы. Конечно, Русская Правда, если даже признать древнейшие ее элементы «судом Ярославлим», не похожа на льготную грамоту. Но и в ней есть черта, которую надо отметить: уравнение в вире словенина с княжими людьми, гридями и др.274 Снова черта политического повышения новгород- цев. Этих уступок было достаточно, чтобы считать Ярослава основателем новгородской вольности. А что во главе движения стояли главари княжого правительственного строя, показывает судьба Константина Добрынича: вскоре Ярослав сослал его в Ростов, а на третий год велел убить его в Муроме ". Так первое выступление новгородцев на политической сцене не только не противоречит моему представлению о происхождении городского строя древнего Новгорода, но является одним из его оснований.

Меньше знаем мы о Киеве. В. О. Ключевский 100 относит первое проявление тут веча к 1015 г. Но тут читаем только «Святополкъ же сЪде КыевЪ по отци своемь и съзва Кыяны, и нача даяти имъ имЪнье, они же приимаху — и не бЪ сердце ихъ съ нимь, яко братья ихъ бЪша с Борисомь». Стремление найти опору в местном населении ввиду предполагаемого соперничества Бориса, конечно, признак, что с населением считались. Но в данном рассказе скорее поразит пассивность киевлян: они только колеблются, потому что братья их в рядах Борисовых воев, но каких-либо собственных тенденций, которые вызвали бы их выступление, незаметно до взрыва 1068 г. Это событие М. С. Грушевский называет «киевской революцией». Оно было народным движением, о котором княжие мужи отозвались презрительно: «Видиши, княже, людье възвыли», и после бурного порыва, изгнавшего Изяслава и доставившего семимесячное княжение Всеславу полоцкому, после бегства этого случайного князя дело кончилось быстрым упадком духа 101, призывом к посредничеству братьев Изяслава, суровой расправой княжича Мстислава с бунтовщиками и полной повинной: «Изидоша людье противу съ поклономъ и прияша князь свой Кыяне» ,02. И долго сохраняет киевское вече весьма слабое значение. Его выступлений мы не видим в течение почти всего XI в. Только княжение Святополка Изяславича вывело народ из терпения, что выразилось в погроме городской администрации и евреев, причем в этом рассказе характерны жалобы киян, по- сылающих за Мономахом, на киян, поднявшихся бунтом 275. Это знаменательный момент, когда во главе веча становятся боярские элементы общества, придав политике киевлян больше значения и определенности 1(И.

Позднее выступление и меньшее развитие вечевой жизни в Киеве тесно связаны с антагонизмом между народной массой и представителями городского управления, правящим слоем киевским. Тут развитию вечевого строя в меньшей степени послужила организация, ставшая в Новгороде из княжеской общественной.

Столь же существенные отличия найдем между новгородским севером и киевским югом в складе внутреннего строя городских областей, в отношении между главным городом и волостями, составляющими его землю.

Строй городской земли-волости покоится на политйческом преобладании главного города над пригородами и волостным населением. В. И. Сергеевич, ведущий из городов силу, создавшую объединение земли-волости, видит в пригородах укрепленные пункты, поставленные для «бережения» приобретений, добытых этой силой. Конечно, наряду с такими могли существовать и пригороды, возникшие из городков, старших сравнительно с системой городской области-земли и затем подчиненных главным городом 276 . Но отношения пригорода к городу — отношение подчинения ,06. Память о том, что население пригорода подчиненное, живет долго. Так, во время усобицы в земле Суздальской по смерти Андрея Боголюбского видим признание властной роли за «Ростовцами». Володимирцы едут встречать князя «по повеленью Ростовець», бьются не против Ростиславичей, «но не хо- тяще покоритися Ростовцемъ», которые говорили про Владимир: «Пожьжемъ и, пакы ли посадника въ немь посадимъ; то суть наши холопи каменьници», или: «Како намъ любо, такоже ство- римъ: Володимерь есть пригородъ нашь».

Но кто эти «Ростовци»? Они упоминаются постоянно вместе с боярами, со «старшей дружиной». «УвЪдЪвше же смерть княжю Ростовци и Сужьдалцы, и Переяславци, и вся дружина, отъ мала до велика, съЪхашася къ Володимерю. . .» Ростовцы и суздальцы призвали Ростиславичей, владимирцы стали за Юрьевичей. Мстислава Ростиславича «приведоша Ростовци и боляре», он собирает и ведет на Владимир «Ростовци и боляре, гридьбу и пасынки, и всю дружину»; тебя, говорил ему Всеволод Юрьевич, «привели старЪйшая дружина, а поЪди Ростову», тебя «Ростовци привели и боляре». Вместе с ростовцами поминаются и суздальцы: «а здЬ городъ старый Ростовъ и Суждаль и вси боляре хотяще свою правду поставити, не хотяху створити правды Божья», но «како намъ любо», рекоша, «такоже створимъ, Володимерь есть пригородъ нашь». Однако сами суздальцы говорят Юрьевичам: «Мы, княже, на полку томь со Мстиславомъ не были, но были съ нимъ боляре». И борьба владимирцев против ростовцев — борьба против бояр, признавших Ростиславичей: «Не убояшася князя два имуще въ власти сей, ни боляръ ихъ прЪщенья ни- вочтоже положиша».

Конечно, и на стороне Всеволода имеются бояре: но это «что бяше бояръ осталося у него». Сила старого Ростова в его боярстве, в правительственном значении старшей дружины. Она распоряжается в междукняжье, она ведет ростовцев, она подразумевается под «суздальцами», от действий которых отрекаются жители Суздаля, говоря, что то — бояре. Не думаю, чтобы была надобность и настаивать, что речь идет не о каких-либо особых «земских» боярах, но о среде бояр княжих, княжой старшей дружине 277.

Эти наблюдения существенны, так как указывают на то, что зависимость земли — волости и пригородов от главного города основывалась на правительственной организации, созданной княжеской властью. Подобно тому как в Новгороде и в земле Ростово-Суздальской сила, с которой пришлось бороться Андрею Боголюбскому, сила, от которой он ушел в свой Владимир, — это боярство, главная опора князей, ставшее самодовлеющим политическим фактором, опираясь на вече главного города и дав тем самым этому вечу значительно больший вес и силу.

Обратим внимание на притязания ростовцев. Была ли в их словах: поступим с Владимиром, как хотим, это пригород наш, посадим там посадника, они, наши холопы-каменщики, — только раздраженная риторика? Или в сходных словах киевского воеводы новгородцам, воям Ярослава: «Что придосте съ хромьцемь симъ, а вы, плотницы суще! а приставимъ вы хоромозъ рубити нашихъ!»? В выходках этих вижу отражение порядка, который существовал при полной зависимости пригорода от города, порядка старого, исконного, который дожил в измененном виде до XVI в.: на волостях новгородских лежало городовое дело на главный город. Еще при Иване III, «егда ставити градъ (в Новгороде), ино воставляху всею областию Новогородской земли волостьми, елико ихъ есть во всей Новогородской земли и области, и Новогородские люди толико, кто пригоже, съ торговыхъ съ ря- довъ нарядчики были» 1()8. С этим порядком связано и известие о том, что в Псковской земле пригороды делились между концами: «Весь Псков поделен по два пригорода на все концы, коемуже концу к старым пригородам новые жеребьем делили, а имел жребий князь Василий, князя Федора Юрьевича сын, с престола» .

Конечно, в столь зависимом положении могли оставаться только пригороды, не развившие городского быта своего. Пригород, ставший в бытовом отношении городом, вырастает из прежних тесных рамок своего положения. Там, где городская жизнь и деятельность не были так сильно сосредоточены, как в земле Новгородской, само слово «пригород» исчезает: в XII— XIII вв., говорят не о «пригородах», но о городах киевских по. В Новгородской земле центр слишком поглощает торгово-промышленные интересы всей области, чтобы могло возникнуть значительное развитие местных городских пунктов. Лишь Псков вырастает до политической самостоятельности, да Ладога, Торжок, Порхов имеют некоторый политический вес. С пригородами, выросшими в города, центр поневоле должен считаться. Их тяглая — употреблю позднейшее слово — зависимость ослабевает и падает. Они участники вечевого самоуправления земли, то согласные с главным городом, то защищающие свои интересы, то втянутые в борьбу партий стольного города 1,1. Нарастающая самостоятельность может дойти до выделения бывшего пригорода в особую волость-княжение. Нередко видим в древней Руси такие явления. Но это крайний результат развития местного городского быта. Возможен и обычен другой: сохранение политической зависимости пригородов при достижении ими внутренней самостоятельности. Это разумеет владимирец-летописец, признавая исконным правило: «На чтоже старЪйшие сдумають, на томъ же пригороди стануть» 278.

Какого же происхождения эта зависимость пригородов? Для Киевщины нет возможности указать какой-либо исторический момент, когда волости киевские зависели бы от города Киева, от киевского веча. Состроенная княжой силой земля Киевская до конца самостоятельного политического бытия своего имеет в ней опору своей связи, своего единства 279. И посадников, и князей по городам киевским сажает князь. В исторических преданиях Киевщины нет следов, чтобы Киев как городская община распоряжался судьбою волостей своей земли. Правда, с развитием вечевой жизни Киева пригороды тянут за ним в делах политических 280. Но это политическая связь, которой нет основания производить из более тесной прежней зависимости. Вышгород, Белгород—города княжие. Если где заметна рознь настроений пригорода и города, то пригород — орудие князей 281.

Новгород сам раздает пригороды и села приезжим князьям П6, назначает в них посадников282, строит и возобновляет их укрепления своими нарядчиками 283. К городским властям Новгорода перешла тут княжая власть, точнее, осталась в их руках после политического освобождения Новгорода. В Псковской земле князь разделяет с Псковом власть над пригородами: до 1467 г. он назначает наместников в семи из 12 пригородов, потом достигает восстановления своей власти и над остальными 284.

всей земле. Немного поселений подлинно городского типа выросло в Новгородской земле. Зато больше, чем где-либо, поселений типа промежуточного между городом и селом, рядов и рядков, то торговых, то с преобладанием промыслов |2°. И все эти поселки, как и пригороды, тянули к Ильменскому центру своими экономическими интересами. Сильная концентрация всего экономического оборота земли Новгородской, по-видимому, втягивала в жизнь главного города все, что выбивалось наверх, а с другой стороны, вызывала деятельное участие новгородцев в торгово-промышлен- ной жизни пригородов всей земли. Постоянно встречаем упоминания о купцах новгородских в пригородах и волостях, а приведенные выше постановления договоров о подсудности купеческой в Новгороде свидетельствуют о широком развитии участия новгородцев в местной жизни, куда их гнали промысловые и торговые интересы. Глубокие бытовые связи поддерживали единство Новгородской области и преобладание в ней главного города.

Путем ли перечисления в новгородские купеческие сотни, путем ли приобретения вольностей для местных организаций городского типа, но население пригородов вышло из той зависимости от центра, которая выше была названа тяглой. Дани и повинности в пользу главного города и его князя лежат на погостах, на волостных людях — смердах.

Господствующим можно назвать мнение, что слово «смерды» означает всю массу сельского населения 285. Но со времен «Пешкова, полагавшего, что «смерды были люди князя», живет и тенденция считать смердов специальным разрядом населения, находившимся в особой зависимости от княжой власти в земле- княжении.

Пересмотрим летописные известия о смердах. Новгородских смердов мы впервые встретили в составе ополчения, с которым Ярослав пошел на Святополка. Не допустив бегства Ярослава за море, новгородцы собрали денег на наем варягов и сами исполчились в поход. После победы Ярослав «поча вой свои ділити: старостамъ по 10 гривень, а смердамъ по гривнЪ, а Новъ- городьчемъ по 10 всЪмъ». Смерды стоят вне новгородцев, это особый разряд населения, не городской. По-видимому, тут смерды составляют отряды под начальством старост 286. Эти старосты по размеру полученного вознаграждения равны новгородцам и резко отличаются от смердов. Вижу в этом указание, что старосты не вышли из среды смердов, и если они выборные, то избрали их не смерды, а новгородцы.

Смерды редко мелькают в истории военных действий. Если мы и встречаем в рассказе Галицко-Волынской летописи о событиях 40-х годов XIII в. Курила, печатника князя Данила Романовича, «съ тремя тысящами пЪшець и тремя сты коньникъ», или князя Данила с «вой многи и пЪшьцЪ» и признаем этих пешцев смердами, видя, что противник Даниила Ростислав Михайлович идет на него, «собравше смерды многы пЪшьцЪ» |23, то не можем опираться на все эти тексты, так как в них отражаются последствия разгрома городов и избиения городского населения татарами, условия времени, когда «после татарского погрома центр тяжести населения переносится на низший класс, черных людей, который и дает победу своим князьям» ,24. Отмечу только, что и в этих известиях вой отличаются от смердов-пешцев. Другие известия, где встречаем смердов в рассказах о военных действиях, не дают основания вводить их в состав основных сил военных. Видим их измену Ярославу галицкому, когда Иван Берладник пришел добывать себе отчину и осадил Ушицу: «Вошла бяше засада Ярославля в городъ, и начаша ся бити крЪпко засадници изъ города, и смерды скачуть чересъ заборола къ Иванови и перебеже ихъ 300» 287; видим их избивающими угров и ляхов, «бЪгающихъ по землЪ» из-под Галича 12Ь. Больше оснований зачислить смердов в ряды сил военных при набеге Даниила и Василька Романовичей на земли Белзскую и Червенскую, когда, по риторическому выражению летописи, боярин пленил боярина, смерд смерда, град града, и не осталось ни одной веси не попле- ненной 288.

Нужно ли настаивать на том, что общий характер всех этих известий не позволяет отождествить ополчение смердов с городовыми полками, или видеть в смердах основной их контингент? М. Ф. Владимирский-Буданов нашел только два примера для своего определения: «Народное ополчение составлялось из всех взрослых мужчин городского и сельского населения»: слова половцев под 1185 г. «пойдемъ на Семь (р. Сейм), гдЪ ся осталЪ жены и дЪти», да известие, что Юрий Всеволодович, прибежав в 1216 г. с Липицы во Владимир, нашел там только старых да малых, ибо «бяшетъ погнано и изъ поселей и до пЪшьца» 289. Но оба примера говорят не совсем то. «Кза молвяшеть: пойдемь на Семь, гдЪ ся осталЪ жены и дЪти, готовъ намъ полонъ собранъ, ем- лемъ же городы безъ опаса» 290: хан имеет в виду опустелые города. А во втором известии речь идет о том, что опустел город Владимир, не с кем князю Юрию в осаду сесть, нет даже пешь- цев — видимо, смердов из пригородных поселений. Картины обычной поголовной мобилизации взрослого населения городов и сел, которая создавала бы однородный земский полк, ни эти примеры, ни иные известия летописи не дают. Высшую степень готовности проявляет вече, говоря, что готово идти, хотя бы и с детьми, или: «Ать же поидемъ и всяка душа, аче и.дьякъ, а гу- менцо ему прострижено, а не поставленъ будеть, и тъи поидеть» . Но не говорит: пойдем всеми волостьми, всею землею или т. п.

Городовые полки всегда означаются либо «кияне», «новгородцы», «смоляне» и т. д., либо «киевский», «смоленский полк», или термином «вой». Смерды не входят в состав военных сил, так означаемых: в первый и последний раз удостоила их летопись названия «вой» в рассказе о том, как Ярослав наделял гривнами свое северное ополчение. В позднейших известиях их боевая роль третьестепенна. Смерды, если их где показывают в бою известия XII—XIII вв., составляли, по-видимому, пешие отряды, вооруженные киями и топорами, и завязывали битву, уступая затем место «полкам» и «воям» конным 291. Затем смерды проявляют себя в преследовании бегущих, грабеже товара, захвате полона и т. д. Когда Мономах характеризовал счастливый исход битвы с половцами тем, что они «только семцю (?) яша единого живого, ти смердъ нЪколико», то этим он хотел сказать, что ни дружина, ни вой потерь не понесли ,32.

Известия XII—XIII вв. знают только смерда «пешьца». А между тем конь смерда играет такую важную роль в прениях Долоб- ского княжого съезда и в Русской Правде. Лишь недавно вопрос этот о смерде и его коне привлек должное внимание в статье Б. А. Романова |33. Не раз цитировали историки текст о Долобском съезде 292, но как-то не замечали что война, видно, отрывала от пахоты главным образом не смерда, а его лошадь. Это наблюдение Б. А. Романов удачно сопоставил с известиями о том, что городовой полк воев коней для похода получал от князя 293, а также с особым положением смерда относительно князя по Русской Правде. Вывод его, что «в юридически независимую от князя, находящуюся в распоряжении веча организацию народного ополчения смерды не входили; их участие в тяготах похода — посредственное, как в данном случае, или непосредственное— обусловливалось волею князей» , — представляется хорошо обоснованным.

В связи с этими наблюдениями отмечу, что не только Русская Правда почти равняет смерда с холопом, признавая его в то же время свободным и ограждая его личность, но и летопись дает несколько примеров той печати зависимого, приниженного положения, какое характерно для смердов. Югра, обращаясь с лукавой покорностью к новгородцам, говорит: «А не губите своихъ смьрдъ и своей дани» ,36. Князья после съезда в Уветичах требуют от Ростиславичей выдачи своих людей: «И холопы наши и смерды выдайта» ,37. Защиту «худого смерда и убогыЪ вдовицы» от обид сильных людей ставит себе в заслугу Мономах, а «племе смердье» — слово бранное, как и слово «смерд» в устах Олега Святославича 294, обозвавшего так княжих мужей, дружину старших Ярославичей и градских людей киевских 295.

Нужна, конечно, большая осторожность при выводе из известий, особенно столь отрывочных и случайных, которые разбросаны на пространстве от начала XI до второй четверти XIII в. За это время положение смердов и удельный их вес в общем строе не могли не потерпеть изменений. Например, во времена до Владимира, во времена Владимира и Ярослава пешая военная сила имела больше значения, чем позднее. И роль смердов, например, в ополчении Ярослава Владимировича была, вероятно, более значительной, чем та, какую находим в известиях XII—XIII вв. Ближе к пониманию их первоначального положения ведут указания на отношение Новгорода и Пскова к их смердам. Вопрос о смердах был очень важным вопросом в жизни этих вечевых городов: на смердах лежали платежи и повинности, необходимые для главного города. Михаил черниговский, поцеловав крест на всей воле новгородской, «вда свободу смьрдомъ на 5 лЪтъ даний не платити, кто сбежалъ въ чюжю землю; а симъ повеле, кто еде живеть, како уставили передний князи, тако платити дань» 296. «Смерды платят дань князю», — замечает В. И. Сергеевич 297, но, к сожалению, не возвращается к этому тексту, когда так обстоятельно разъясняет, что «дань» и «дани» в древней Руси не означают «отдельной повинности, которая носила бы наименование дани» 298, а объемлют разные доходы. Но отождествление дани, от которой князь освобождает смердов на пять лет, если они вернутся на прежнее жительство, например, с черной куной, шедшей князю с определенных волостей новгородских 299, невозможно, так как общая мера не предполагает отношения к некоторым лишь волостям, да и выражение «како уставили передний князи» едва ли можно отождествить с «пошлинами по старым грамотам и по сей крестной грамоте». Дань или дани смердов новгородских идут князю, из остальных доходов Новгорода он получает долю по уговору и старине. Это два разных источника его доходов. Князь Михаил, признав обычную норму платежей смердов и приняв меры для возвращения ушедших в чужие земли и предотвращения новых уходов, выполнил княжую обязанность — блюсти смердов. Среди важнейших провинностей Всеволода Мстиславича новгородцы на первом месте ставят: «не блюдеть смердъ» 144. Князь в Новгороде имел ближайшее отношение к заведованию смердами.

В чем выражалось это отношение, кроме даннических повинностей смердов? Князь сохранил и подсудность населения, организованного в погосты: его судьи ездят по волости. Но и это его право строго ограничено договорами: «А судие слати тобЪ свое на Петровъ день, тако пошло». Кроме того, новгородцы по временам добивались отдачи суда на откуп местному населению: «А судъ, княже, отдалъ Дмитрий съ Новгородци Бежичяномъ и Обонижаномъ на 3 лЪта, судье не слати» . Смерды новгородские не «люди князя», они живут по общему земскому праву новгородскому, под общей подсудностью. Новгородские договоры принимают тщательные меры, чтобы смерды не попали в особую, личную зависимость от князя, не стали его закладнями, заклад- никами, не «позоровали» к нему. Ниже увидим, что иным было отношение между смердами и князем в Киевщине. В Новгороде постоянно повторявшиеся попытки князей втянуть смердов, как по возможности и горожан, в круг личной своей власти встречали и в конце XIII и в XIV в. решительное противодействие 300. Князь не должен был пускать корней в землю Новгородскую, развивая свое землевладение и обособляя под своей особой юрисдикцией часть населения из общей организации новгородского управления. Управляя через новгородцев, князь, по-видимому, обязательно через них и дань получал; договоры ставят князю условие на Низу даней не раздавать 301. Кроме политического тут был и материальный расчет. Если дань оставалась княжим доходом, хотя и через новгородские руки, то, кроме того, на смердах лежали повинности в пользу Новгорода. Выше было приведено I

180

известие о городовом деле, лежавшем на волостях. А в летописи Новгородской читаем еще: «Того же лЪта (1430) пригонъ былъ крестьяномъ к Новугороду городъ ставити, а покручалъ 4-й 5-го» 302.

Сходное положение смердов находим и в Пскове. Оно несколько освещается крупным столкновением псковичей с наместником Ивана III князем Ярославом Оболенским и делом о смердах, которое дало тому повод. Началось с того, что князь Ярослав при участии некоторых посадников псковских написал новую грамоту, по-видимому, о повинностях смердов в пользу князя и Пскова без ведома псковичей 303. От гнева псковского посадникам пришлось бежать в Москву, а заочно вписали их в «грамоту мертвую». Сопротивление смердов псковичи думали сломить карами, но пришлось уступить твердому вмешательству Ивана III, хотя черные люди псковские и настаивали против бояр и житьих людей, что «мы-де о всемъ томъ прави и не погубить насъ о томъ князь великий», и не хотели примириться с новыми порядками. Но через год некий поп нашел у норовских смердов грамоту, «како смер- домъ изъ вЪковъ вЪчныхъ князю дань даяти и Пскову, и всякия работы урочныя по той грамогЬ имъ знати». Из-за этой грамоты смердьей стало великое смятенье всей земле, послали бить челом в Москву о старом порядке, но получили такой ответ, что пришлось умолкнуть: московская политика разрушала власть Пскова над смердами 15°.

<< | >>
Источник: Пресняков А. Е.. Княжое право в древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. — М.: Наука. — 635 с.. 1993

Еще по теме 4. Город и волости-земли:

  1. Лекция X ВОЛОСТЬ, ВЕРВЬ И ВЕЧЕ
  2. Лекция XI ВОЛОСТЬ. КНЯЗЬ И ДРУЖИНА
  3. «Город, имеющий форму» и «Сформированный город» Спиро Костофа
  4. «Культура городов», «Город в истории» Льюиса Мамфорда
  5. 1. Иророк Мухаммад в городе Медине — городе Пророка
  6. ИЗ ДЕРЕВЕНЬ В ГОРОДА И ИЗ ГОРОДОВ В ДЕРЕВНИ
  7. Часть сур Пророк Мухаммад получил в городе Мекке, а часть в городе Медине
  8. 1. Пророк ислама Мухаммад в городе Мекке — главном городе арабов до ислама
  9. 1. Пророк Мухаммад в городе Ясрибе — городе Пророка (Мадннат Ан-Наби)
  10. О ПОЛОЖЕНИИ ЗЕМЛИ
  11. 0 социализации земли.
  12. 7.8. ДОГОВОР АРЕНДЫ ЗЕМЛИ
  13. 2. Физические свойства Земли
  14. Вес Земли
  15. 2. НАЦИОНАЛИЗАЦИЯ ЗЕМЛИ.