<<
>>

Чудеса и знамения

Восприятие мира средневековым человеком имело множество особенностей. Одной из них (может быть, одной из основополагающих) было отсутствие строгого противопоставления мира божественного и земного.

Сферы эти находились во взаимном непосредственном контакте. Сверхъестественное буквально пронизывало повседневность и проникало во все сферы жизни105. В его возможность верили, о нем помнили, и поступки совершали с пониманием того, что в повседневной жизни в любой момент может встретиться нечто чудесное, неподвластное законам обыденного существования.

Весьма показательна в этом отношении знаменитая повесть о «Белгородском киселе», составляющая один из сюжетов истории многолетнего противоборства с печенегами, описанной в «Повести временных лет» под 997 г.106. Уже Карамзину она показалась маловероятной107 . Действительно, с позиций современного рационального сознания она представляется свидетельством крайней (неправдоподобной) неискушенности печенегов, снявших осаду, поверив, что жители Белгорода имеют «кормлю от земле» в виде киселя и сыта, которые они черпают из колодцев. Да и сами белгородцы в данной ситуации выглядят едва ли более выигрышно, так как хитрость их была, в общем- то, довольно наивна и успешный результат задуманной операции был обеспечен как будто только еще большей наивностью врага.

Обычно странное сочетание наивности и безрассудства в истории о белгородском киселе принято объяснять фольклорностью (подразумевается, вымышленностью) начальной части ПВЛ. Это объяснение, однако, довольно поверхностно, ведь история эта была помещена в летопись, и значит серьезных сомнений в ее истинности. по крайней мере, у самого летописца не было.

Как такое могло получиться? Осмысленность действиям участников событий и объяснение кажущейся некритичности лето писца может дать предположение, что у людей того времени существовала уверенность, что где-то далеко, пусть не в Белгороде, действительно существует такая земля, где пищу можно без труда черпать ведрами из колодцев («молочная река - кисельные берега» русских сказок).

Тогда действия «стара мужа» обретают характер рационально спланированной операции, а неаван- тюры. Обман в данном случае заключался, уже не в том, что печенегов убеждали в самой возможности существования подобного чуда, а в том, что оно явлено непосредственно в Белгороде. А это хитрость уже совсем иного плана. Она ничем принципиально не отличается от «хитрости» И.В. Сталина, пытавшегося создать у правительства США и западных союзников уверенность в наличии у СССР ядерного оружия в тот момент, когда разработка его?ще не была завершена. Возможность существования ядерного оружия, как и возможность черпать кисель из колодца, была для участников этих событий данностью, и дело оставалось лишь за малым. Блеф прошел удачно в обоих случаях. Замысел сработал. Американцы поверили, что Советский Союз обладает бомбой, печенеги - в то, что на территории Белгорода имеется чудесный колодец. Изготовленные старцем мутные жидкости (а именно так должны были выглядеть и цжец - мучная болтушка, и «вельми рассытенный» мед) вполне могли быть восприняты ими как жидкости, действительно сочащиеся из земли. Чудо предстало зримо и убедительно. Печенегам была возможность самим убедиться, что содержимое колодцев съедобно и может утолять голод.

Дело, таким образом, не в наивности. С большой долей уверенности можно предположить, что мы имеем дело со своеобразным состоянием общественного сознания, характеризующимся психологической открытостью к восприятию сверхъестественного, постоянной настроенностью на чудо, готовностью уверовать в принципиальную его возможность. Рассказами о чудесах наполнена древнерусская литература, литература серьезная, официальная, не допускавшая шуток и розыгрышей. Литература, созданная умными, тонкими, отнюдь не наивными людьми. Вера в чудо была глубокой и, в той или иной степени, всеобщей.

Вместе с тем следует заметить, что, несмотря на указанную постоянную готовность, восприятие чудес человеком Древней Руси не было непосредственным и спонтанным. Анализ древнерусской литературы показывает, что для того, чтобы видеть чудеса, вычленять чудо из потока явлений жизни, давать ему оценку, необходима была некоторая интеллектуальная подготовка.

Случалось, наверное, что удивительный феномен сам, так сказать, бросался в глаза: необычное явление природы или случайно выстроившаяся цепь фактов, складывающихся в кажущуюся причинно-следственную связь и т. п., но для того, чтобы все вышеназванное стало «чудом» или «знамением», оно должно было быть осмысленно как таковое. Даже если предположить, что чудеса (то есть сверхъестественные явления) действительно имели место в реальности, это не меняет дела: в любом случае они должны были быть, как минимум, замечены, осознаны и восприняты соответствующим образом, в противном случае они просто не оставят следа в человеческом сознании и пропадут втуне. Осмысление это проходило тем успешнее, и имело вследствие этого тем больший резонанс, чем выше была соответствующая подготовка толкователя.

Пример тому- «Повесть временных лет», написанная впитавшими значительную долю византийской образованности южными монахами. В ней гораздо больше уделяется внимания чудесам и их истолкованию, чем в менее интеллектуально изысканной новгородской летописи. Новгородский летописец флегматично фиксирует явление природы: «Въ лето 6615. Трясеся земля въ 5 февраля»108 На этом погодная запись кончается. Удивительно, но летописец не счел нужным никак прокомментировать это, наверняка, нерядовое событие, - что это было? Землетрясение? В любом случае, никакой, не только сверхъестественной, но и просто бытовой трактовки HIJI нам не дает. Стереотипны упоминания о неких знамениях «въ солнци»109, но что, собственно, знаменовали эти «знамения» из дальнейшего текста никак не понятно. Подобных пассажей в новгородской летописи немало. Помимо солнеч ных, случались знамения «въ луне»110, или гром ударит некого дьяка, поющего на клиросе в святой Софии, да так, что «клиросъ вьсь съ людьми падоша ници»111 - это тоже «знамение», в смысл которого летописец читателя не посвящает. Как осознавали произошедшее участники событий, как осмыслял описанное сам книжник - остается неизвестным. Северный летописец поднимается максимум до осознания необычного явления природы как знака, но смысл его остается для него либо неясным, либо неинтересным, либо настолько очевидным, что и писать об этом с его точки зрения не имеет смысла.

Так или иначе, возможность внести в повествование мистический компонент, столь казалось бы очевидно напрашивающийся, используется им крайне скупо.

Совсем другое дело книжник южный. Описания чудес и пространные рассуждения по их поводу активно используются им для построения повествования. Местный материал широко сравнивается с известиями переводной литературы, а истолкование чаще всего ведется с привлечением теоретических выкладок, позаимствованных у византийских хронистов. В «Повести временных лет» чудеса и знамения исполнены глубокого, чаще недоброго смысла.

Так, например, особенно богатыми на чудеса и знамения явились 1065 и 1091-92 гг. Перед нами предстает почти полный свод всевозможнейших проявлений сверхъестественного. В 1065 г. явилась «звезда превелика» с лучами будто кровавыми. Тогда же из р. Сегомли рыбаками был вытащен утопленный ребенок, на лице которого были «срамные удове» и что-то еще, о чем летописец не счел возможным рассказать на страницах своего труда «срама ради». Было неполное солнечное затмение: солнце «не бысгь светло, но аки месяц бысгь»112. Не менее зловещие знамения случились и в 1091-92 гг. Это и «знамение в солнци, яко погыбнути ему», (тоже, по-видимому, солнечное затмение), и падение с неба «превеликого змея» во время охоты князя Всеволода за Вышгородом, и появление круга посреди неба, и, наконец, самое жуткое знамение, которое пришлось пережить жителям Полоцка: появление на улицах рода невидимых покойников («навьев»), насмерть разивших невидимыми копьями полоцких людей, неосторожно выглянувших из дома на звук конского топота и стонов113

Описанным событиям даны подробные разъяснения. Кровавая звезда предрекает кровопролитие. Это знамение было, безусловно «не на добро». После него «быша усобице многы и нашествие поганых на Русскую землю». Тут же для сравнения приведена целая серия примеров аналогичных событий в Иерусалиме, Византии, Африке и Сирии, позаимствованных у Георгия Амартола114, гдетак- же появлялись и сияющая звезда, и «детище» без глаз, без рук и с приросшим «въ чресла» рыбьим хвостом, и многое другое.

И везде появление знамений предшествовало большим бедам. «Знамения бо вь небеси, или вь звездах, или солнци, или птицами, или етеромъ чим не на благо бывают, но знамения сица на зло бывают, или проявление рати, или гладу, или насмерть проявляеть», - резюмирует летописец" Не менее основательно проанализированы события 1092 г. Знамения непосредственно связываются в тексте летописи со случившимися нашествиями половцев, засухами, пожарами и массовыми смертями. Напасти эти истолкованы как наказание, насланное Богом за грехи, в качестве стимула к покаянию115.

Итак, автор ПВЛ видит в сверившихся чудесах и знамениях указание высшей силы на несчастия и беды, случившиеся после. Механизм подобного рода семио гизации выглядит, по-видимому, следующим образом. В некоторых случаях аномальное природное явление, или изреченное непререкаемым авторитетом суждение о будущем, произведшие впечатление на современников, заставляет летописца отыскивать в дальнейших событиях «последствия» - нечто такое, что придало бы явлению смысл грозного предзнаменования (благо русская история давала для этого немало материала), или суждению - статус пророчества. В других, наоборот, масштабное историческое событие, вызывавшее потребность в осмыслении, заставляло книжника искать (а если не нашел, то, возможно, и домысливать) «знамения», «пророчества», которые бы показали неслучайность, мистическую предначертанность, а значит и высшую закономерность случившегося.

Примерами конструкций первого вида может быть признано описание событий 1092 г., так как и половецкие нашествия, и засухи случались, очевидно, и прежде. По второму типу выстроены большинстволетописных пророчеств. Такое, например, как пророчество апостола Андрея, предрекшего благодать горам, «идеже послеже бысь Киевъ»116. Примерно по тому же шаблону выстроено пророчество некого волхва, предрекшего смерть от коня Вещему Олегу Знаменитый князь-воин умер, строго говоря, не от коня, а от змеи, но будто бы сбывшееся пророчество придало его смерти особый мистический ореол.

Впрочем, данное разделение носит в значительной мере условный характер, так как и природные аномалии и исторические катаклизмы происходят достаточно регулярно, следовательно, найти соответствие при желании несложно. Так, появление кометы (упомянутой выше «звезды великой» с кровавыми лучами) в 1065 г. стало вполне подходящим «знамением» всех последующих княжеских усобиц на несколько лет после ее появления и, конечно, прихода половцев в 1068 г. То же можно сказать и о «пророчествах»: не сбывшиеся - забываются, а те, которые хоть как-то можно пустить в дело (вроде предсказания упомянутого выше волхва о смерти Олега) - будучи осмыслены в благоприятном контексте, остакя - ся в истории. В любом случае семиотизированное чудо и «знамение» играют в композиционном строелегописи (как, впрочем, и другії, произведений древнерусской литературы) вполне определенную роль, с их помощью осуществлялась связь фактов повседневной жизни с иной, высшей, мистической реальностью.

Как было показано выше, умение мистически истолковывать земные события требовало определенного интеллектуального навыка. Умение это было неотъемлемой составной частью древнерусской книжной учености, основой которой было приобретение спо- ґособности постигать скрытый смысл вещей и развитие умения истолковывать окружающую действительность сквозь призму хри- п панской идеологии1-' Представители образованной элиты ревно- л но хранили исключительное право на постижение, истолкование и даже совершение чудес, знамений и пророчеств. Это не удивительно. так как «монополия на чудо» имела очень большое значение для управления массовым сознанием рядовых людей той эпохи. Важно было, чтобы именно представитель церкви или светской власти привлек внимание населения к некому явлению и объяснил, п о перед ними чудо или знамение, дав ему при этом соответству- ощее истолкование. Всякого рода конкуренты в борьбе за умы ; ірос генов безжалостно уничтожались.

Весьма показательны описания событий, произошедших в 1071 в Ростовской земле, где во время неурожая «вьстастадваволъх- ва», которые принялись совершать действия, призванные мистическим образом освободить местное население от надвинувшейся беды. Л іьіческий характер событий в Ростовской земле показан И.Я. Фро- мновым117. Придя на погост, волхвы называли лучших женщин, объявляя. что именно они «держат» урожай, а затем разрезали у них «за плсчемь» и вынимали «любо жито, любо рыбы», и т. д. Действо завершилось убийством многих жен. Чем не чудо? Но оказавшийся поблизости Ян Вышатич безжалостно истребляет кудесников, а мої іах-книжник, много лет спустя описывавший названные события січень едко и с редким здравомыслием разоблачает все эти враждебные чудеса языческих волхвов как вредные фокусы, мороку, и показывает, что в реальности никакой связи с высшими силами опасные обманщики не имеют. Максимум, чем они располагают-это с оветы малосведущих бесов, приведшие их в конечном итоге к смерти16 Псевдопророки выглядят в изображении летописи комично (хотя юмор и довольно мрачный): вот только «волъхвъ» в Новгороде са- моуверенно заявляет: «Чудеса велика сотворю», а вот он уже лежит 14

Подробней об этом см. Долгов В.В. Очерки общественного сознания Древ- I- ем Руси. Учебное пособие. Ижевск: Издательский дом «Удмуртский университет». 1999. С. 170. 15

Фроинов И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и і олитмчсской борьбы. М.-СПб.: Златоуст, 1995. С. 113-173.

'"ПСРЛ.Т. І.Стб. 175-179. мертв от удара князя Глеба118 Комическое не совместимо с сакральным - смешной чудотворец немыслим.

Таким образом, идеологическая борьба велась самыми жес т кими методами. И.Я. Фроянов, однако, склонен, как кажется, не сколько излишне преуменьшать идейную составляющую причин заставлявших представителей княжеской власти вмешиваться f языческие ритуальные убийства. Анализируя аналогичные события в Суздальской земле в 1024 г.119, исследователь видит причин) вмешательства Ярослава исключительно в необходимости произвести «переверстку» дани в связи с неурожайными годами120 Противоборство на идеологическом фронте отвергается им в связи с тем, что в начале XI в. Суздальская земля оставалась еще всецело во власти язычества, и ни о каком соперничестве с христианством не может быть и речи2" С этим последним положением нельзя не согласиться, однако в качестве предположения следует заметить, что идеологическое (религиозное, в данном случае) противодействие могло разворачиваться нетолько по линии христиан- ство-язычесгво, но и по линии «мана», магическая сила кня зя (нус 11, уже и в христианской оболочке) - «мана» языческих волхвов-сму- тьянов. Ведь по мнению, высказанному тем жеИ.Я. Фрояновым в образе древнфусского князя и после христианизации продолжают сохраняться многие пережитки образа вождя родовой эпохи. Следовательно, появление Ярослава в Суздальской земле и расправу с волхвами можно расценивать в том числе как желание защитить и еще раз показать свою монополию на мистическое (и всякое иное) первенство («переверстка» дани в этом случае выглядит как составная часть этого мероприятия).

Помимо эмоциональных средств развенчания «мнимых чудотворцев» существовало и рациональное объяснение того, как э го случается, что сверхъестественные возможности могут оказаі ь- ся в руках личностей, которым по церковным понятиям Бог ЭТ01 дать не должен. В перечень таковых могли попасть помимо своих языческих волхвов еще и древние кудесники, память о которых дошла в письменных источниках, может быть еще античного происхождения. Большая теоретическая выкладка по этому вопросу дана в летописи в связи с историей пророчества о смерти князя Олега (912). История смерти князя примечательна тем, что, описывая ее, древнерусский книжник оказался в довольно сложной ситуации. С одной стороны он не мог, конечно, исключить из повествования столь яркий и, наверное, широко известный сюжет, с другой, идейное наполнение всей этой истории казалось весьма сомнительным, так как провидцем в данном случае выступал не христианский святой или подвижник, а языческий жрец, что само но себе могло быть истолковано некрепкими умами как косвенное подтверждение того, что и «поганые» могут иногда оказываться правы. Для нейтрализации возможных нежелательных выводов сразу после рассказа о сбывшемся предсказании в летописи идет обширная вставка из «Хроники Георгия Амартола»121, начинающаяся фразой «Се же не диво, яко от волхования собывается чародейство», то есть нет ничего удивительного, что языческое колдовство может иметь силу, это не нарушает предначертанного Богом и проповедуемого церковью порядка вещей. Далеерасска- зана история о жизни и чудесах волхва Аполлония Тианского, прибывшего в царствование Диоклетиана из Рима в Византию. В чудесах его, в целом, не было ничего плохого (он избавил жителей Антиохии от комаров и скорпионов), но деятельность его трактуется как безумство и искушение, совершавшееся «ослаблениемъ Божьим и творением бесовьским»122, ведь Аполлоний был язычни- <ом. То есть, по логике повествования выходило так, что подобного рода чудотворство, безусловно, может существовать, и чародей может быть даже очень искусен, но о конечной правоте языческих кудесников все это никоим образом не свидетельствует, так как специально допускается Богом в качестве очередного испытания крепости веры. Человек же впавший в соблазн, усомнившийся при виде бесовских (совершавшихся не именем Божьим) чудес обречен на верную погибель.

Для мелких чародеев, масштаб деятельности которых был невелик (когда речь не шла о массовых языческих восстаниях, рушении спокойствия целых городов и волостей) законодательством предусматривалось наказание в частном порядке. Устав Ярослава, составленный князем совместно с митрополитом, в случае, если женщина окажется «чародейница, наоузница, или волхва, или зе- лейница» Отдает право «казнить» ее мужу123

Совершенно иное отношение видим мы в древнерусской книжности к «своим» чудотворцам - святым, монахам и чудотворным иконам. Их деятельность широко пропагандировалась, составі яи один из столпов практики воздействия на умы верующих.

Богатый материал для изучения этого вида чудес и чудотворцев дает нам Киево-Печерский патерик124 Монахи превращают лебеду в хлеб, золу в соль, совершают сверхъестественные перемещения в пространстве, воскресают из мертвых и пр. Чудо творение живых монашествующих и представленных в монастыре святых мощей уже умерших-одно из главных показателей их святости.

Весьма любопытны чудеса, сопровождавшие перенесение А11- дреем Боголюбским иконы Богородицы из Вышеградского женского монастыря в киевской земле во Владимир, о которых повествует «Сказание о чудесах владимирской иконы Богородицы» Северо-восточные книжники оказались достойными учениками южных в мастерстве видеть в обыденном действие высших сил и использовать результаты этого «сверхъчувственного» зрения ;ия идеологических нужд. По пути в Ростовскую землю со свитой, сопровождавшей князя Андрея происходят разные неприятности: проводник, поехавший на коне искать брода на р. Вачузе, едва не утонул, то запряженный в повозку конь вырвался и набросился па жену попа Микулы, сбил ее с ног и искусал так, что она упала и вс е решили, что она мертва, но на поверку оказалось, что конские зубы повредили лишь бахрому ее одежд, а сама она жива и невредима. Таким образом, в самих случаях не было, в общем-то, ничего необычного. Если в то, что описывается Киево-Печерским патерп- ком современному человеку трудно поверить, то в реальность событий, описанных «Сказанием» верится легко: тонул человек, но повезло ему - выбрался; был у отрока на глазу большой ячмень («изметъ»), а потом прорвался и прошел; «чюдо 6-е» и «чюдо 8-е» это случаи излечения неких женщин от болей в сердце; «чюдо» 4-е и 9-е- благополучно окончившиеся трудные роды. В иной ситуации вряд ли кто-нибудь стал искать в произошедшем отзвуки мистической реальности. Но в «Сказании» благополучный исход этих, в общем-то, не особенно значительных казусов однозначно трактуется как чудеса, явлению которых пострадавшие обязаны Богородице и горячим молитвам, возносимым во время возникших критических ситуаций бывшей при них иконе. И это понятно, ведь случились они во время обретения Владимиро-Суздальской Русью своей главной святыни. Покровительству той же иконы приписывалась блестящая победа, одержанная Андреем Боголюбским в 1164 г. над Волжскими Болгарами125. Для летописцев-идеологов было важнее увидеть в успешно проведенной военной операции не свидетельство блестящих полководческих талантов князя, а доказательство чудотворности образа, обладателем которого стала эта земля. Ход вполне логичный, ведь князь рано или поздно бы умер, а икона - своеобразный аккумулятор высшего авторитета на вечные времена. В обоих случаях решающую роль в осознании случившегося как чуда сыграл не столько характер произошедших событий, сколько идеологическая необходимость связать политические процессы с божественным промыслом, создавшая подходящий настрой и определенную психологическую готовность к восприятию даже обыденных фактов как проявление мистической предопределенности, а стало быть закономерности стремлений владимирских князей к лидерству.

Еще более виртуозное манипулирование сверхъестественными мотивами находим мы в рассказе Суздальской летописи о событиях 1169 г., связанных с походом объединенной рати (суздальско-рязанско-смоленско-полоцкой), направленной князем Андреем Боголюбским на Новгород. Историческая канва событий вырисовывается достаточно четко: войско, возглавляемое Мстиславом шей

Андреевичем, потерпело жесгокоепоражениеот новгородцев. «И куп- ляху суждальць по 2 ногате», - завершает рассказ об этих событиях новгородский летописец21. Суздальский летописец тоже рассказывает о поражении, но как подан материал! Оказывается, за три года до описываемого похода в Новгороде в трех церквях новгородских на трех иконах плакала Богородица, которая провидела пагубу, «хотящую быти над Новгородом» и слезами своими она умолила Сына своего не искоренять города, как прежде были искоренены Содом и Гоморра. В силу этого Господь смилостивился и избавил город от полного разрушения, «зане христиане суть» (по- этому-то город взять и не удалось), но решил примерно наказать новгородцев за все их преступления «рукою благовернаго князя Андрея»126. Таким образом, потерпевшие поражение суздальцы выступают в качестве воплощения карающей (и при этом еще и милосердной) божественной десницы, а Новгород представлен городом, жители которого немногим лучше жителей Содома и Гоморры. Любопытно, что в HIJl никакого упоминания о плачущих иконах ни под 1169 г., ни за три года до этого нет.

Если верно, что чудо в древнерусской культуре выступало средством идеологической борьбы, важным инструментом формирования общественного мнения, то возникает вопрос, насколько сами идейные лидеры верили в чудеса? Не было ли истолкование того или иного события как чуда или знамения лишь пропагандистской уловкой? Приведенный выше пассаж из Лаврентьевской летописи наталкивает именно на такое предположение. Кроме того, как могло случиться, что вещи столь очевидно неправдоподобные как чудеса, описанные в Киево-Печерском патерике могли попасть на страницы литературного произведения, ведь, как было убедительно доказано академиком Д.С. Лихачевым, древнерусская литературная традиция избегала сознательного вымысла? Или все-таки допускала?

Скорее всего, однозначного ответа на поставленный вопрос дать нельзя. С одной стороны, не следует, конечно, преувеличивать иррациональность общественного сознания эпохи раннего средневековья. Трезвых прагматиков хватало и тогда. Весьма примечательп- ны рассуждения боярина Василия (одного из персонажей Киево- Печерского патерика), посланного князем из Суздаля в Киев с грузом золота и серебра на окование гробницы святого Феодосия Печерского29 Ход его мысли изображен так правдоподобно, что вряд ли можно сомневаться в его жизненности. Василий искренне не понимает, что толку тратить богатство на оформление гроба. Княжеское распоряжение он приписывает не благочестию, а отсутствию бережливости. Ни малейшего священного трепета перед і робом святого Феодосия боярин не испытывает. Трезвый ум прак- I ического человека чувствуется и в речах Яна Вышат.ича, который в ответ на развернутую перед ним волхвами картину чудесно- го извлечения из человеческой плоти жита и рыбы сказал: «створилъ Богь человека от земле, составлен костьми и жылами от крове, несь в немь ничтоже, не весь ничтоже, но токъмо единъ Богъ весь».

С другой стороны, вряд ли правильно будет считать, что, например, прославление чудес иконы владимирской Богоматери было тонко и хладнокровно просчитанной PR-акцией по «продвижению» Владимирской земли на роль общерусского центра. Подобная трактовка материала была бы недопустимой модернизацией. Вряд ли также печерские монахи действительно специально выдумывали небылицы во славу своей обители.

Имеющийся материал свидетельствует о том, что скорее всего . известие о чуде (с соответствующим истолкованием) не создавалось специально для нужд «рекламной кампании»- Этот идеологический конструкт складывался естественно как характерный обществу той эпохи способ осмысления реальности. Чудеса «являлись» людям там, где возникала располагающая к этому атмосфера. складывался соответствующий настрой, ожидание чуда, обусловленное социальными, политическими, экономическими или культурными факторами. Такая ситуация возникла, когда везли икону Богоматери во Владимир. Книжник парадоксальным обра- )ом мог явно «подгонять» материал, подавая его в выгодном своему князю или монастырю виде, и в то же время сам верить, считая, что лишь правильно истолковал, увидел, прочитал знаки высшей реальности.

Если рассуждать в самом общем виде, то функцию чуда в общественном сознании можно определить следующим образом: это была ниша для «укладывания» в общую картину мира фактов, необъяснимых с позиции тривиального житейского опыта. В настоящее время из этой «ниши» «чудо» почти полностью вытеснила «наука», занявшая место «универсального объяснителя» для современного обывателя, предпочитающего сугубо естественные (по крайней мере, на вид) теории метафизическим. Причины появления «кровавой звезды» современный человек уяснит из соответствующего раздела учебника астрономии. Усиление политического значения того или иного государства сегодня возьмутся объяснять политологи, экономисты, историки (тоже, кстати, подобно древним «специалистам по чудесам» не упускающие возможности привнести в свои истолкования атмосферу идеологических баталий). А в Древней Руси вышеозначенные и подобные им явления получали «прописку» в структуре мировосприятия через понятие «чудо».

Большую роль в мистическом восприятии реальности играла сила общественного настроения. Настроенность на чудо, с постулирования которой в качестве одной из базовых особенностей древнерусского общественного сознания была начата настоящая работа, могла иметь различные степени интенсивности. Именно в силу более мощного настроя чудеса Киево-Печерского патерика гораздо более «чудесны», чем владимирские - ведь монахи, жившие за стенами монастыря, доводили себя до высшей степени религиозной экзальтации, ощущая непосредственную близость горнего мира. Преподобному Исакию, рассказ о котором помещен в ПВЛ, послесеми лет добровольного заточения в тесной пещерке, где он в течение всего этого времени никогда не лежал, помалу ел и помалу спал явилась целая компания бесов, представившихся ангелами, и чуть не до смерти заморочивших подвижника127 Фантазировал ли монах, рассказывая братии о случившемся? Учитывая образ жизни Исакия, предшествую- щий их появлению, врядли. Так современный человек, вообще-то в эииедения не верящий, насмотревшись фильмов ужасов, вдругвпол- it искренне пугается и вскрикивает, увидев во мгле белесый силуэт. З і видел приведение, или оно ему показалось? Все будет зависеть л психологической установки. В конечном итоге, чудо несверхъесте- .твспное событие, а сверхъестественное его объяснение.

Таким образом, древнерусским свидетелям и толкователям дес и знамений не было никакой нужды лгать. В качестве чуда в ? і п ексте общественного сознания той эпохи при подходящей ситу- 1

пі мог быть воспринят и вполне обыденный факт повседневной кнзни (прошедший ячмень), и необычное природное явление (напри- •п р, появление кометы), и галлюцинация, и, собственно, чудо (воп- хн; о том бывают ли в реальности чудеса не рассматривается в к стоящей работе, поэтому допустим и такую возможность).

Итак, проведенный анализ позволяет сделать следующие выводы: 1.

Чудесное - неотъемлемая часть картины мира человека ран- «го русского средневековья. Общественному сознанию населені Древней Руси была характерна психологическая открытость к

:приятию сверхъестественного, постоянная настроенность на „ до. готовность уверовать. Это явление может быть также опре- •леио как сниженная (по сравнению с современным человеком) срнтичность по отношению к сверхъестественным объяснениям ibj ений окружающего мира. 2.

Для вычленения чуда из общего потока событий повседнев- 1с ii жизни необходим был определенный интеллектуальный навык, :о і орый, как правило, являлся результатом специальной подготов-

дававшей идейным вождям общества (первоначально язычес- ІІ.М жрецам, а затем, после долгой борьбы, православному духо- с їству) мощное оружие идеологического воздействия на умы и о жание общества. В качестве «теоретической базы» истолкова-

. лес русскими книжниками широко использовались перевод- it; сочинения византийских авторов. 3.

Апелляция к «чуду», «знамению» имела в древнерусской ли- ера туре (а значит, надо полагать, и в сознании) значение показа- С.1Н неслучайности, мистической предопределенности, предначер- а ^ ности связанного с чудом или знамением события. Если те или шые события, человек или предмет обнаруживали связь с выс- мистической реальностью, они, тем самым, входили в разряд <л в- лений первого порядка, узловых элементов мироздания. В литер ; туре отчетливо определяется стремление связать важнейшие фа к- ты «земной» (политической, культурной и пр.) жизни с действие м высших сил, выстроить взаимосвязь между миром божественні.] м и человеческим. 4.

Использование сверхъестественных мотивов в качестве идеологического оружия в политической борьбе не отменяло, однак э. веры самих идеологов в чудо. Для нужд «идейного фронта» чудес не выдумывались, а нужным образом истолковывались. Тракто з- ка выгодная становилась трактовкой правильной. 5.

Постоянная готовность к восприятию чуда имела вполне определенную функцию в общественном сознании: это была ниша для «укладывания» в общую картину мира фактов, необъяснимых с позиции тривиального житейского опыта. 6.

Большую роль в восприятии некого явления как чуда пни знамения большую роль играло общественное настроение, создававшее в каждой конкретной ситуации более или менее благоир и- ятные для этого условия.

<< | >>
Источник: Долгов В.В.. Древняя Русь: мозаика эпохи. Очерки социальной антропологии общественных отношений XI-XVI вв. Ижевск: Издательский дом «Удмуртский университет». 218 с.. 2004

Еще по теме Чудеса и знамения:

  1. О крестном знамении
  2. Ищущим чудес
  3. Знаменные кавалеры
  4. ГЛАВА XXXVII О ЧУДЕСАХ И ОБ ИХ УПОТРЕБЛЕНИИ
  5. Под знаменем «Солидарности»
  6. Неверующим в чудеса
  7. 1. ПОЛИТИКА «ТРЕХ КРАСНЫХ ЗНАМЕН»
  8. Праздник Знамения Пресвятой Богородицы
  9. РАССКАЗЫ о чудесах, свидетельствующих истинность православной веры
  10. ГЛАВА 5 ЧУДЕСА И ВЕРОЯТНОСТИ
  11. Чудеса дематериализации
  12. § 2. Отрадные и тревожные знамения нынешнего времени
  13. О ЧУДЕСАХ, ВЕДУЩИХ В ПОГИБЕЛЬ
  14. Чудеса и легенды Ветхого Завета
  15. Знамение крестное есть страх для злых духов