<<
>>

IV. БОРЬБА ЗА ОТЧИНЫ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XI В.

Каковы же были последствия Ярославова ряда? Осуществились ли его намерения? На этот вопрос можно ответить утвердительно, с неизбежной оговоркой: отчасти, и притом не в той форме, представление о которой вызывается летописным текстом самого уряженья.
Русская земля не распалась на ряд бессвязных владений отдельных линий Ярославова дома, сохранила некоторое единство политического— не владельческого — целого. Но носителем этого единства не стал один старший брат, не занял он места отца в княжеской семье. Видим по смерти Ярослава при раздельности владения нераздельность общих действий по обороне русской земли и по внутренним делам ее трех старших Ярославичей 7'5. Втроем выпускают они из поруба дядю Суди- слава, чтобы, приведя его ко кресту, постричь в монахи; втроем воюют с торками и половцами; втроем с мужами своими создают знаменитый \став, вошедший в состав Русской Правды. Но прежде всего ведут они втроем политику сосредоточения в своих руках всех волостей русской земли.

Схема «родового» или «очередного» владения выведена не из текста Ярославова ряда, а кроме априорных соображений о родовом быте, из наблюдений над «практикой первых поколений Ярославичей» 7Ь. Первые черты этой практики в судьбе Владимира Волынского и Смоленска.

Когда в 1057 г. умер в Смоленске Вячеслав, оставив сына Бориса, то старшие князья «посадиша Игоря СмолиньскЪ, изъ Во- лодимеря выведше». Помимо того что нет основания ради удобства схемы считать Вячеслава четвертым, а Игоря пятым Яросла- вичем, так как летопись, перечисляя сыновей Ярослава, Игоря называет раньше Вячеслава, само выражение «выведше» устраняет возможность видеть тут пример «лествичного восхождения». По-видимому, дело шло о завершении того сосредоточения западных волостей в руках киевского правительства, какое выше отмечено: Волынь остается в руках Изяслава и его братьев, союзников 42, как и Смоленск, по смерти Игоря ставший общей волостью трех старших Ярославичей 43 поделивших его доходы на три части.

Это случилось в 1060 г., а через четыре года «бЪжа Ростиславъ Тмутороканю». Откуда бы он ни бежал — с Волыни, как полагал, следуя Татищеву, С. М. Соловьев, или из Червенских городов, где потом получили надел его сыновья, как предполагает М. С. Грушевский 44, мы должны и Галичину, как и Волынь, представлять себе в следующие годы в руках Изяслава: недаром Святополк Изяславич называл Галичину, отданную на Любецком съезде Володарю и Васильку Ростислави- чам: «волость отца моего и брата»45. Наконец, в 1067 г. Яросла- вичи заманили к себе Всеслава Брячиславича полоцкого и посадили его с двумя сыновьями в поруб, а после второго изгнания Всеслава в 1069 г. видим на полоцком княжении Изяславичей, сперва Мстислава, потом Святополка, пока в 1071 г. Всеслав не вернул себе отчину.

Таковы первые моменты «практики» старших Ярославичей. Картина вполне ясная. Мы видим такую же борьбу за соединение всех волостей в руках киевского правительства, какую наблюдали и в X, и в первой половине XI в., с той только разницей, что роль «собирателя» земель играет не один князь, а союз трех Ярославичей, и перевес силы на их стороне столь значителен, что возможны иные, менее напряженные приемы борьбы.

В том же направлении развиваются события и далее, лишь осложненные раздорами старших Ярославичей и выступлениями киевского веча. Осложнения эти, разбивая централизующие Киевскую Русь силы, привели к ряду новых явлений в междукняжеских отношениях, к ряду новых компромиссов между боровшимися тенденциями раздела и объединения.

Разрыв между братьями-триумвирами подготовили события 1068 —1072 гг.: разрыв между Изяславом и киевлянами, изгнание Изяслава, освобождение из поруба Всеслава Брячиславича и провозглашение его киевским князем, союз Изяслава с двоюродным братом Болеславом польским, бегство Всеслава из-под Белгорода в родной Полоцк. События эти пошатнули положение Изяслава. В отношениях между братьями произошла крутая перемена. Когда киевляне оказались без князя лицом к лицу с Изяславом, ведшим на них «лядьскую землю», за «градъ отца своего», за «отень столъ» вступились Святослав и Всеволод.

Изяслав вернулся, но лишь отчасти исполнил поставленное братьями условие — отложить гнев, не губить отня града, не водить «ляхов Кыеву» 46 и вызвал глубокое раздражение в населении Киевской земли. Ненадолго вернул он себе и господство над Полоцком. В событиях этих Изяслав выступает один, как князь, ведущий свою политику. И Святослав восстановляет против него Всеволода, обвинив его в соглашении с Всеславом против братьев. Летописец не верит обвинению, и нет оснований ему верить. Мотив дальнейших событий, по летописи, в том, что Святослав «бЪ начало выгнанью братню, желая болшее власти» и после бегства Изяслава «седЪ КыевЪ прогнавъ брата своего, преступив заповедь отню» 47. Волости Изяславли поделены: на Волыни видим Олега Святославича, Глеба — в Новгороде, Туров, по-видимому, в руках Всеволода 83. Смерть Святослава в конце 1075 г. принесла новую комбинацию. Всеволод сел было по нем на столе, но вынужден признать возвращение Изяслава, назвать его себе старейшиной, вступить с ним в братское единение интересов 48. Немедленно Олег выведен из Владимира Волынского, но и Чернигова не получил, Глеб, выгнанный из Новгорода, гибнет в За- волочье 8d. Изяслав получил обратно свои западные волости. А на восток от Днепра сила Святославля объединяется с прежними владениями Всеволода: Переяславль, Чернигов, Смоленск и Поволжье — в его руках. И когда Изяслав умер, когда Всеволод сел в Киеве «на столЪ отца своего и брата своего», летописец мог сказать, что он «переима власть Русьскую всю» 49, очевидно, не видел он раздела власти в том, что Всеволод сохранил Новгород за Святополком Изяславичем, а младшему Изяславичу Яро- полку дал Владимир с Туровом.

Время продолжительного княжения Всеволода (1078—1093) было критическим в истории междукняжеских отношений древней Руси. При нем выяснились основные противоречия в обычном понимании начал княжого владения, и врезались они в жизнь с большею силою, расшатывая вконец выдвинутую в предыдущем изложении тенденцию к сохранению единства русской земли путем концентрации ее волостей в руках князей, владевших Киевом.

Положение, создавшееся во второй половине XI в., может быть характеризовано борьбою двух противоположных тенденций: той, что вытекала из понимания каждой волости, выделенной тому или иному из сыновей Ярослава как отчины его потомков, и той, что была вызвана к жизни самим процессом созидания Киевского государства и выражалась в стремлении князей, вла- девших Киевом, сохранить единство распоряжения силами и средствами всей страны, а для этого и судьбами отдельных составных се частей.

Ошибку «родовой», а также «очередной» теории древнерусского княжого владения можно усмотреть в попытке объяснить явления, обусловленные борьбою двух указанных противоположных тенденций, во что бы то ни стало из одного принципа. Сливая в одно вопросы о старейшинстве в земле русской и о владении княжими волостями, теория развивалась по пути возведения в нормы права всех наблюдаемых в древней жизни фактических отношений и тем достигла большой искусственности в построении и в толковании текстов.

Не различая владельческих отношений к волостям от преемства в старейшинстве, теория поставила владение территориальными отчинами в зависимость от «политической карьеры» князя, определяя ее «движением его отца в ряду поколений», и создала особую «норму», состоящую в том, что «когда у князя отец умирал раньше деда», то осиротелый княжич «терял участие в очередном владельческом порядке» и тем самым утрачивал право на отчину, становился «изгоем» 50. Это понятие княжого изгойства сильно укоренилось в традиционных представлениях о древнерусском княжеском быте: оно давало выход ряду недоумений, которые создались благодаря отрицанию в этом праве понятия отчины как наследственного семейного владения. Укоренилось оно и держится, несмотря на своеобразное происхождение как самого термина, принятого в исторической литературе, так и связанного с ним понятия.

Единственный источник, применяющий слово «изгой» к князю, — пресловутый «Уставъ великаго князя Всеволода о церков- ныхъ судЪхъ и о людЪхъ, и мирилЪхъ торговыхъ» 51. Тут в перечне «церковных людей», между которыми «суд или обиду» ведает митрополит или епископ, читаем ставшие знаменитыми слова: «. . .изгои трои: поповъ сынъ грамотЪ не умЪеть, холопъ ис хо- лопьства выкупится, купець одолжаеть; а се и четвертое изгойство и сего (вариант: и кь себе) приложимъ: аще князь осиротеть». История текста этого устава еще не восстановлена, хотя он вызывает ряд недоумений, и слова митрополита Макария: «. . .излишним считаем замечать, что эта грамота Всеволода дошла до^нас не в первоначальном своем виде», — не подлежат спору 54*.

Замечу только, что некоторые списки имеют чтение вместо «изгой» — «изгойской», вероятно первоначальное, так как оно не нарушает общей конструкции перечня 52 А текст о троих изгоях — глосса, неизвестно кем приписанная, к которой вне всякого отношения к содержанию грамоты приросло еще лирическое восклицание какого-то князя: «. . .а се и четвертое изгойство и сего приложимъ: еще князь осиротЪеть». Говорю: лирическое восклицание, потому что едва ли кому приходило в голову зачислять осиротелых князей в церковные, богадельные люди, подсудные церкви 53 Само по себе сопоставление «изгоя» с сиротой естественно. В. И. Сергеевич указал на то, что термин «сироты» заменил слово «изгои» относительно монастырских крестьян в грамотах XIV в.54 Но как бы ни казалось метким с точки зрения обиженного судьбою княжича сопоставление княжого сиротства с изгойством, теория, обосновавшая на нем учение о потере не вовремя осиротевшими князьями их отчинных прав, ввела в оборот понятия, которые чужды древнерусской жизни. Не только нигде, кроме приведенной глоссы, нет применения к княжичу термина «изгой», но нигде в источниках не найти и отрицания за какими-либо князьями их отчинных прав, нигде нет указания на возможность потери этих прав в силу каких- либо условий родового или иного характера.

Правда, политика старших Ярославичей часто нарушала отчинные права младших князей, нарушала систематически и настойчиво. Этим она вызвала много смут. «Сироты, — скажем словами М. С. Грушевского, — отчины которых забрали старшие Ярославичи во время их малолетства, ничего им не оставив, вырастали один за другим и шли добиваться своего добра» 55Но правда — не права, а общественного интереса — бывала часто на стороне нарушителей, и с ними видим симпатии летописца, голос его среды, быть может, и киевского общества; да и то не всегда. Этот тон летописных рассказов, питавший в исторической литературе представление, что право не было на стороне «изгоев», нельзя принимать в расчет, так как и в них мы найдем не отрицание отчинных прав младших князей, а лишь пренебрежение этими правами там, где они противоречили интересам населения, где их защита приносила «земле Русской много зла».

А как только доходят до нас настроения местного населения спорных городов в ходе самих событий или в случайных заметках летописца, почти всегда мы видим это население на стороне местных отчичей, и его сочувствие, обусловленное всем строем древнерусской жизни, доставило в конце концов победу началу «отчины».

Выше уже было отмечено, как Владимир «воздвиг» отчину Рогнеды и дал Полоцк ей с сыном Изяславом. Полоцкая земля, отчина Рогволожих внуков, с тех пор стоит отдельно от отчины и дедины внуков Ярославлих и переходит от Изяслава к его сыну Брячиславу, затем к Всеславу Брячиславичу (1044—1101), чтобы потом пойти в раздел сыновьям последнего.

Та же судьба, по обычному праву семейному, предстояла и наделам сыновей Ярославлих. Характерно, что, хоть Святослав умер на киевском княжении, похоронен он «Чернигов^ у святаго Спаса», в Преображенском соборе, у гроба его основателя Мстислава Владимировича 56. Потом Черниговом овладели Всеволод и сын его Владимир; но когда кончилась усобица за Чернигов, уже по смерти Всеволода, и Владимир уступил Олегу, то летописец, решительно осуждающий последнего, однако, так выражается: «Володимеръ же створи миръ съ Олегомъ и иде изъ града на столъ отень Переяславлю; а Олегъ вниде в градъ отца своего» 57; он ничего не знает о «праве» Всеволода перейти в Чернигов, раз Святослав занял Киев 58 , а упоминает, как и «Поучение» Мономаха, Всеволода в Чернигове лишь после смерти Святослава в связи с тем, что Олега «вывели» с Волыни, и он «бЪ» у Всеволода в Чернигове, пока не «бЪжа отъ Всеволода» в Тмуторо- кань» 59, откуда и начал борьбу за свою отчину.

На Олеге Святославиче повторилась судьба других младших князей, лишенных отчин: Бориса Вячеславича, Давыда Игоревича, Ростислава Владимировича. Этот последний, выдержав борьбу с Святославом, положил начало значению Тмуторокани как убежища младших князей, выбитых из земли русской. В момент бегства Олега от дяди в Тмуторокани как черниговской волости сидел брат его Роман, к которому скрылся и Борис Вячеславич после неудавшейся попытки засесть в Чернигове во время усобицы Всеволода с Изяславом 60. В союзе с половцами начали Олег и Борис борьбу против дядей. Победа на Со- жице привела к тому, что черниговцы, хотя с ними ни Олега, ни Бориса не было, стали за своего отчича и сели в осаду против Изяслава и Всеволода; только после битвы на Нежатиной ниве, где пал Изяслав, но пал и Борис, а Олег едва ушел с малой дружиной, удалось Всеволоду водворить в Чернигове сына Владимира. Удача следующего, 1079 г. — мир с половцами и гибель убитого ими Романа — позволила Всеволоду захватить Тмуторо- кань: Олег сослан за море в Царьград, а в Тмуторокани видим Всеволодова посадника Ратибора 61

Таково последнее проявление «практики» первого поколения Ярославичей. Следующие годы приносят коренную перемену в междукняжеских отношениях. Всеволод не в силах довести последовательно до конца политику концентрации волостей и вынужден идти на уступки отчичам отдельных частей земли русской, уступки, которые подготовляют постановления Любецкого съезда ".

Момент поворота указан событиями 1084—1086 гг. «В се же время выбЪгоста Ростиславича два отъ Ярополка и пришедше прогнаста Ярополка. И посла Всеволодъ Володимера, сына своего, и выгна Ростиславича и посади Ярополка Володимери. В се же лЪто Давыдъ зая Грькы (вар.: гречникы) въ Олешьи и зая у нихъ имЪнье; Всеволодъ же пославъ приведе й и вда ему Дорогобужь. В лЪто 6593. Ярополкъ же хотяше ити на Всеволода, послушавъ злыхъ свЪтникъ; се увЪда Всеволодъ, посла противу ему сына своего Володимера. Ярополкъ же, оставивъ матерь свою и дружину ЛучьскЪ, бЪжа в Ляхы. Володимеру же пришедшю Лучьску, и вдашася Лучане; Володимеръ же посади Давыда Володимери, въ Ярополка мЪсто, а матерь Ярополчю, и жену его, и дружину его приведе Кыеву и имЪнье вземъ его. В лЪто 6594. Приде Ярополкъ из Ляховъ и створи миръ с Володимеромь. И иде Володимеръ вспять Чернигову, Ярополкъ же сЪде Володимери. И пересЪдевъ мало дний, иде Звенигороду; и не дошедшю ему града и прободенъ бысть отъ проклятаго Нерадьця, отъ дьяволя наученья и отъ злыхъ человЪкъ . . . БЪжа Нерадець треклятый Перемышлю к Рюрикови» 10°.

Всеволод, переняв по смерти Святослава «власть Русьскую всю» и продолжая политику сосредоточения в своих руках волостей за счет младших князей-отчичей, держит эти волости своими сыновьями и племянниками — Изяславичами. Ярополк Изяславич сидит во Владимире Волынском, по-видимому, на всех западных волостях. На него направлены притязания Давыда Игоревича и Ростиславичей 62. Всеволод защищает своего став- ленника. Но для «ставленника» этого его княжение — нечто иное: его отчина, как видно из приведенных слов Святополка. В столкновении Ярополка с Ростиславичами, с Игоревичем Давыдом перед нами столкновение разных отчинных прав, отчинных притязаний.

Так называемые «изгои» сумели заставить Всеволода пойти на уступки. Не знаем, когда Ростиславичи получили от Всеволода Перемышль и Теребовль: М. С. Грушевский высказывает предположение, что после их борьбы с Ярополком в 1084 г., и такое предположение естественно вытекает из указаний летописи 63По смерти Рюрика Ростиславича Перемышль переходит к его брату Володарю, и затем «Червенские города» остаются во владении Ростиславовой линии Ярославля рода.

Сумел добиться своего и Давыд, перехватив в Олешье артерию византийской торговли Киева 64. На первых порах Всеволод дал ему только Дорогобуж на р. Горыни, волость, выделенную также из владений Ярополка 1(И. Такое дробление своей волости Ярополк, видно, признал нарушением своих прав: происходит усобица его с Всеволодом (Владимиром) 65, а по ее замирании — к сожалению, не знаем, на каких условиях, — видим гибель его от руки убийцы, подосланного, очевидно, Ростиславичами. Теперь Давыд утверждается на отне столе, во Владимире 66. Остатки южной отчины Изяславичей получает Святополк: кроме Турова и Пинска — Берестье и Погорину из волынских волостей Ярополка 67. А Новгород переходит из его рук к Всево- лоду, который послал туда внука Мстислава Владимировича 1()8.

Этим разделом южнорусских волостей вопрос о наследстве Ярослава крайне осложнился. Долгое владычество старших Ярославичей создало, как мы видели, представление, что они трое — единственные преемники отца. И летописный пересказ постановлений Любецкого съезда отражает ту же точку зрения. Он знает только три отчины: Изяславлю, Святославлю и Все- воложу, а волости, доставшиеся младшим князьям, считает данными им по воле Всеволода 1,,Так смотрел и автор летописного поминального слова но Всеволоде, говоря: «Се же в КыевЪ княжа, быша ему печали больши, паче неже сЪдящю ему в Переяславли; сЪдящю бо ему КыевЪ, печаль бысть ему отъ сыновець своихъ, яко начаша ему стужати, хотя власти, овъ сея, овъ же другие; сей же, омиряя ихъ, разда- ваше власти имъ» 68. К встречающемуся в последнем тексте понятию «раздачи» городов и волостей еще вернемся. А пока примем во внимание, что упомянутая «теория трех отчин», если можно так обозначить это воззрение, хотя и вытекала из хода событий по смерти Ярослава, но могла сформулироваться только после смерти Всеволода: до тех пор черниговская отчина Святославичей оставалась предметом упорной борьбы. Только в 1094 г. добился Олег Святославич того, что Владимир уступил ему «градъ отца его», а сам вернулся «на столъ отень Переяславлю». Да и это соглашение не закончило борьбы за черниговские волости, точнее— за волости Святославли. Выше было упомянуто, что отрывочность и неполнота дошедших до нас известий не позволяют отчетливо разграничить владельческие права Святослава и Всеволода Ярославичей в Поволжье. Возвращение Олега в Чернигов не замедлило поднять споры о взаимном отношении потомства обоих князей на севере и северо-востоке. Разыгрывается продолжительная усобица, в которой характерен наряду с упорной защитой черниговских волостей Олегом также широкий размах его покушений на Смоленск, Новгород, Суздаль, Ростов, на весь север. И противники не отрицают его прав на отния волости, а твердят ему только: «. . .иди ис Суждаля Мурому, а въ чюжей волости не сЪди» и т. п.69 Именно борьба Олега утвердила представление об отчине Святославичей.

Смерть Всеволода открыла снова вопрос о столе киевском. Всеволод княжил при близком участии сыновей. Владимира видим постоянным заместителем отца во всех действиях вне Киева, в походах и переговорах, в борьбе за города и волости. Ростислав, по-видимому, постоянно был при отце: только после его смерти отправляется он в Переяславль, а в момент кончины Всеволода за Владимиром посылают, но Ростислав тут, при нем. Любопытный текст, читаемый под 1089 г.: «Священа бысть церкви Печер- ская святыя Богородица манастыря Феодосьева Иоаномь митро- политомъ . . . при благородьнЪмь князи Всеволод^, державному Русьскыя земля и чадома его, Володимера и Ростислава, вое- водьство держащю Кыевьскыя тысяща Яневи, игуменьство держанию Иоану», хоть и искаженный из, похож на официальную торжественную запись, в которой событие датируется княжением князя и его сыновей, воеводством тысяцкого, игуменством печер- ского игумена. Естественно возник вопрос о праве Владимира сесть «на столЪ отца своего». Но он «нача размышляти, река: „Аще сяду на столЪ отца своего, то имамъ рать съ Святопол- комъ взяти, яко есть столъ преже отца его былъ"», и, размыслив, послал за Святополком в Туров, а сам «иде Чернигову», Святополк же «сЪде на столЪ отца своего и стрыя своего» 70. Часто приводили этот рассказ в доказательство, что Владимир признавал родовое старейшинство. Но что в нем больше всего поражает, это отсутствие упоминания о старейшинстве. И нигде в летописных рассказах о Святополке, о междукняжеских отношениях в его время не применено к нему это понятие, хотя поводов к тому было бы немало. Ни из чего не видно, чтобы Святополк мог повторить в обращении к Владимиру то, что его отец говорил отцу Владимирову: «Ты, брате мой, нарекь мя стар1>йшин\ собЪ». Владимир лишь размышляет о киевском столе: «. . .яко есть столъ преже отца его былъ», т. е. опять-таки о столкновении двух отчинных прав, и отнюдь не охуляя своего («аще сяду на столЪ отца своего»), предвидит нежелательную борьбу с Святополком (в то время, заметим, как не были еще закончены его счеты с Олегом из-за Чернигова). Что отношение между Святополком и Владимиром не было повторением отношения их отцов, ни в признании старейшинства, ни в формуле «ты ми еси братъ, а я тобЪ», видно из всего дальнейшего хода событий. Святополк, по-види- мому, встретился с Владимиром по вокняжении своем в Киеве только по поводу предположенного похода на половцев. Не как старейшина земли русской зовет он князей в поход, а должен выслушать и исполнить совет: «. . .послися къ брату своему Воло- димеру, дабы ти помоглъ». По посольству Святополка Владимир «посла по Ростислава, брата своего, Переяславлю, веля ему помагати Святополку», и сам прибыл в Киев. Тут князья «совоку- пистася у святаго Михаила и взяста межи собою распря и ко- торы, и уладившеся цЪловаста крестъ межи собою». К сожалению, содержание этого соглашения, вынужденного настояниями «мужей смысленихъ», остается неизвестным. Но что оно не привело к восстановлению помянутых отношений старших князей, видно хотя бы из того, что Святополк не помогает Владимиру против Олега 71, как помогал Изяслав Всеволоду в борьбе за Чернигов. Вообще, политика Святополка и Владимира совершенно независимы одна от другой и часто скрещиваются. В событиях и отношениях по смерти Всеволода Ярославича (1093) видим не проявление «нераздельно-поочередного» владения, а торжество отчинных тенденций и раздельности княжих интересов над началом старейшинства киевского князя в русской земле.

Так подготовлялись постановления Любецкого съезда. «В лЪто 6605. Придоша Святополкъ, Володимеръ, Давыдъ Игоревичь, и Василко Ростиславичь, и Давыдъ Святославичь, и братъ его Олегъ, и сняшася Любячи на устроенье мира, и глаголаша к собЪ, ре- куще: „почто губимъ Русьскую землю, сами на ся котору дЪюще? а Половцы землю нашю несуть розно и ради суть, оже межю нами рати; да нынЪ отселЪ имемся по едино сердце и блюдемъ РускыЪ земли. Кождо да держить отчину свою: Святополкъ Кыевъ Изяславль, Володимерь Всеволожь(-юР), Давыдъ и Олегъ и Ярославъ Святослав(люР); а имже роздаялъ Всеволодъ городы, Давыду Володимерь, Ростиславичема Перемышьль Володареви, Теребовль Василкови". И на томъ цЪловаша кресть: да аще кто отселЪ на кого будеть, то на того будемъ вси и кресть честный; рекоша вси: „да будеть на нь [хрестъ честный. — Ипат.] и вся земля Русьская"; и цЪловавшеся поидоша всвояси» П6.

Таков этот знаменитый текст. Возьмем его, как он нам дан. Отметим в нем прежде всего отсутствие двух представлений: о единстве владения князей Ярославова потомства и о старей- ЦІИНСТВЄ над ними киевского князя. Это не простое умолчание: решительно выражено начало раздельного, отчинного владения, даже Киев назван Изяславлим и достается Святополку как его отчина, а не в силу старейшинства среди князей, о котором нет и помину. И те функции, какие возлагались на старшего князя в «ряде» Ярослава: охрана мира между братьями-князьями и единство в обороне земли, тут возлагаются на совокупность князей, целующих крест на солидарности действий. Любецкий съезд подводит итог положению, создавшемуся в предыдущие годы. Исследователи склонны придавать большое значение его постановлениям. Оно, конечно, очень велико как показатель силы и значения прежде всего отчинного начала. «Чрезвычайно важно, — повторим за В. И. Сергеевичем, — начало, положенное в основу этого распределения (волостей). Князья принимают начало отчины; внуки Ярославли должны сидеть на столах, которые даны были дедом их отцам. Принцип раздельности владений не есть, таким образом, новость, появившаяся только в XIII веке. Это исконное явление нашей истории» 72. Но некоторые идут дальше, приписывая постановлениям Любецкого съезда своего рода творческое значение. С. М. Соловьев 1,8 полагал, что Любецкий съезд отстранял главную причину усобиц — отсутствие отчинности. М. С. Грушевский 19 полагает, что хоть эти постановления касались только данных волостей, но имели значение прецедента на будущее время и были «финалом концентрационной политики в ее теории, решительным ударом тенденции собирания земель, проявившейся по смерти Ярослава». Это сильно преувеличено. Решительный удар «концентрационной политике» был нанесен борьбою 70—90-х годов, и постановления Любецкого съезда, которые В. И. Сергеевич метко назвал «мирным трактатом», только санкционируют ее результаты; значения «прецедента» не могли они иметь для одного из основных и исконных начал обычного права! К тому же и на деле они закончили борьбу за отчины только на востоке, относительно волостей черниговских.

Мы не знаем, как возникла замечательная особенность летописной редакции любецких решений: отличие трех отчин от городов, розданных Всеволодом. Но игнорируя его, исследователи неточно передают их содержание: над владениями Давыда Иго- ревича и Ростиславичей, хоть они и были как бы гарантированы княжеским съездом, нависла некоторая прекарность.

И в этом была одна из причин непрочности результатов Лю- бецкого съезда. Она тесно связана с другой — с вопросом об отчинных правах на Киев. «Князья объявили, — читаем у С. М. Соловьева, — что пусть каждое племя (линия) держит отчину свою». «Любецкие постановления, — говорит М. С. Грушевский, — признали каждой княжой линии ее отчину, но ничего не сказали (по крайней мере, в той редакции, в какой мы их имеем) про порядок дальнейшей передачи этих отчин по наследству. . . Соответственно тому Киев должен бы быть наследственной волостью линии Изяслава, и ничто не указывает на то, чтобы за Киевом было впредь признано какое-либо исключительное положение» 73. Примирился ли с такой перспективой Мономах, которого обычно считают инициатором Любецкого съезда? Как мы и раньше не видели «тесного союза двух наисильнейших князей Мономаха и Святополка», какой М. С. Грушевский полагает «в основу политического положения», так не видим его и далее. Новгород остался в руках Мономахова сына Мстислава, хотя, применив к нему понятие отчины, пришлось бы его признать Изяславлим наследством. И когда Святополк попытался заменить Мстислава своим сыном, то встретил отпор новгородцев, за которым М. С. Грушевский видит не без основания действие политики Мономаха. Но то же умение опереться на местные общественные силы помогло Владимиру позднее осуществить и свои притязания на Киев, отказ от которых в 1093 г. был, как мы видели, естественно обусловлен обстоятельствами положения. То, что тогда связало Владимира, грозило ему и связывало его политику и далее: возможность затем осуществления союза Святополка с Святославичами. В течение всего киевского княжения Святополка Владимир стоит изолированным среди князей, так как история с ослеплением Василька лишь мимолетно поставила Святополка в затруднение, а в конце концов только развязала ему руки. Известный антагонизм между Владимиром и Святополком красной нитью проходит через события этих лет: причиной его могло быть только столкновение их отчинных прав на Киев

Итак, Любецкий съезд не разрешил споров между князьями- отчичами о разделе наследия, доставшегося Ярославлим внукам. В их спорах пала идея единства и старейшинства. И остро стали два вопроса: о владении юго-западными землями, о дальнейших судьбах Киева.

Святополк все усилия направил на то, чтобы осуществить свое представление об отчине Изяславлей возвращением себе всех западных волостей. Повод к действию ему дал Давыд Игоревич, сплетший свои опасения перед Ростиславичами с недоверием Святополка к Владимиру из-за Киева 74. Ослепление Василька восстановило было по почину Мономаха и Святославичей против Святополка, но вмешательство киевлян и уступчивость Святополка обернули все дело на голову Давыда, наказать которого поручили самому Святополку. В союзе с Святославичами — в его войске видим сына Давыда черниговского Святошу — он изгоняет Давыда, чтобы себе взять Волынь, а затем «нача думати на Володаря и на Василька глаголя: яко се есть волость отца моего и брата», подымает на них венгров. Поздно понял Давыд, какую яму себе вырыл, и стал действовать вместе с Ростиславичами. Ростиславичам удалось отстоять свою волость, и Давыд вернул себе Владимир. Но съезд князей в Уветичах решил отнять у него Владимир в пользу Святополка, а ему предоставил Бужск и Острог, да от Святополка Дубен и Чарторыйск, а позднее и Дорогобуж, с приплатой по 200 гривен от Мономаха и Святославичей. Возвратив себе Владимир Волынский, Святополк, опираясь на союз с Святославичами, делает следующие шаги к той же цели: князья (вероятно, после съезда, без участия Моно- маха |23) послали сказать Володарю: «Поими брата своего Василка къ собЪ, и буди вамъ едина власть, Перемышль», но сопротивление Ростиславичей и отказ Владимира свели на нет эту попытку. Наконец, и племянник Святополка теряет Берестье и умирает в Киеве в оковах 75. Если вспомнить еще об упомянутой попытке Святополка вернуть себе Новгород, о чем у них был ряд с Владимиром, «яко Новугороду быть Святополчу», разбитую сопротивлением новгородцев , и о возобновлении наступательных действий против полоцких князей 76, то основные черты политики Святополка станут вполне ясны: он стремится, хотя и неудачно в целом, к восстановлению «отчины Изяславлей», того господства на запад от Днепра и в Новгороде, которое было намечено для киевского князя Изяславом Ярославичем.

Время от смерти Ярослава (1054) до смерти Святополка Изя- славича (1113) можно рассматривать как определенный цикл развития междукняжеских отношений. В основе их лежит отношение к княжому владению как владению землей по нормам обычного семейного права. Нераздельное владение при нераздельности семьи; после раздела полная отдельность, самостоятельность владения с распадом семейного союза на ряд отдельных, независимых семей, общей дедины — на ряд самостоятельных отчин. Действие такого обычая, резко противоречившего интересам молодого Киевского государства, привело к попытке компромисса, какую видим в «ряде» Ярослава. Если мы принимаем за источник, с которым надо считаться и которым можно пользоваться, летописную передачу этого «ряда», то нет основания иначе отнестись к данным, сообщаемым той же летописью в рассказе о смерти Всеволода Ярославича. Вот почему не могу принять мнения В. И. Сергеевича, что Ярослав имел в виду преемство киевского стола, как и всякой отчины, в прямом, нисходящем потомстве Изяслава, и считаю мысль Ярослава вполне аналогичной содержанию завещаний Бретислава чешского и Болеслава польского. Только с падением силы старейшинства киевского князя стало возможным то прямолинейное применение к Киеву понятия отчины, какое находим в постановлениях Любецкого съезда. Причиной крушения Ярославова завета можно назвать тот характер нерешительного компромисса, который лежит в ос- нове его содержания, попытку примирить раздел владений и единство политики призывом князей к братскому единодушию и к признанию старшего брата «въ отца мЪсто» 77. Житейски более сильное начало отчинных, владельческих интересов естественно взяло верх над тенденцией, осуществление которой требовало подчас отказа от'сепаратных выгод ради общей цели.

Старейшинство, которое, кстати сказать, никогда в памятниках Киевской Руси не обозначается термином «великое княжение» 78, не имело реальной основы в «общеземском значении политического средоточия Руси», какое, например, В. О. Ключевский приписывает городу Киеву. Такой основой для старейшинства Киев мог бы стать, если бы действительно был «политическим средоточием» в смысле центра политической власти над остальными волостями русской земли. А таким он был только для небольшой киевской волости. Остальные никогда не управлялись из Киева, даже те, какие принадлежали в данное время киевскому князю, сажавшему по городам сыновей или посадников. Мало того, все развитие киевской жизни в рассматриваемый период, подъем влияния местных общественных сил, выразившийся в значении веча как самостоятельного фактора киевской политической жизни, надо понять как одно из условий падения старейшинства киевского князя. Иначе было во времена до Ярослава, когда все восточное славянство подчинялось нераздельной, хотя и внешней, власти киевского князя, и Киев можно было рассматривать как центр создававшегося государства. Но раздел владений, принесенный эпохой сыновей Ярослава, и затем индивидуализация киевских интересов пошатнули «общеземское», центральное значение киевского князя. С первого самостоятельного выступления киевского веча (изгнание Изяслава, провозглашение Все- слава, переговоры с Святославом и Всеволодом) оно является выразителем местных, киевских, а не общерусских интересов. В этот период заложены основы влияния киевского веча на политику князей и на преемство киевского стола. И влияние это тем может быть характеризовано, что лицо, занимающее золотой стол киевский, для киевлян — свой, местный князь. В связи с таким складом киевских отношений стоят как противодействие киевлян образованию наследственного, династического владения Киевом в одной линии, так и на первый взгляд противоположная их тенденция к обращению линии старших Мономашичей в местную киевскую династию: и то, и другое вело к перевесу в Киеве местных интересов над общерусскими, к усилению местного значения киевского князя за счет его старейшинства в земле русской 79. Не развившись до государственного властвования в отдельных волостях, в частности в киевской, княжая власть не могла стать той силой, которая создала бы единое русское государство, преодолев раздельность княжого владения и все нараставшую по мере усложнения жизни обособленность русских земель.

«Наша древность, — читаем в начале „Русских юридических древностей", — не знает единого „государства Российского"; она имеет дело со множеством единовременно существующих небольших государств» ()СГ. Это, несомненно, лучшая из попыток установить формальное определение древнерусской государственности, попыток, которые ввиду логической несоизмеримости явлений древней политической жизни и понятий нашего государственного права неизбежно носят условный и искусственный характер стремления выделить из явлений древней жизни те признаки, какие можно без явной натяжки подвести под наше понятие государства. Литература истории русского права не находит государственной формы у древней Руси как целого, указывая на отдельную волость-землю как на «законченное социальное целое со всеми необходимыми элементами государственности» — своей определенной территорией, населением и самостоятельной верховной властью 1Л(). Форму этой государственности В. И. Сергеевич определяет как «смешанную», в которой участвуют два элемента: монархический, в лице князя, и народный, демократический, в лице веча ш. А попытки определить государственноправовую форму «единства русской земли» не дали удовлетворительных результатов.

Трудно говорить о единстве «государственной» территории древней Руси не только потому, что непрочными оказались ее усилия достигнуть территориального самоопределения, но еще более по ее раздробленности между отдельными волостями-княжениями, не преодолеваемой какой-либо общей властью, дей- ствием общего территориального права 80. Правда, раздробленность эта не была устойчивой; иногда исчезала обособленность той или иной волости, поглощаемой соседней землей. Но эти «инкорпорации» — явления исключительные, часто временные и не шедшие глубоко 81. Зато чаще видим — и чем дальше, тем больше — обособление все новых и новых волостей-княжений. Трудно говорить о единстве населения древней Руси (в государ- етвенноправовом смысле слова) при медленном усвоении даже общенационального наименования для него, при отсутствии объединяющей его административно-политической организации, при слабости бытовых связей, развивающихся в направлении все большей децентрализации жизненных интересов. Наконец, попытки выработать понятие о единой власти, стоящей во главе древней Руси, пришли к полному крушению, так остроумно оформленному В. О. Ключевским в приведенном выше его определении древнерусской «федерации» как «генеалогической», а не политической.

Намеченное «рядом» Ярослава старейшинство киевского князя не имело в складе древнерусской жизни реальной основы, на которой оно могло бы вырасти в силу, организующую единство всей земли русской.

Не поддержал его и мнимый «очередной» порядок, выведенный из фактов, свидетельствующих именно об отсутствии жизненных условий для развития идеи Ярослава в явлениях княжого владения и междукняжеских отношений 82. Не развили единства земли русской и княжеские съезды, хотя на них и возложены

Любецким уговором те функции, для которых Ярослав обмыслил старейшинство.

Представляя древние княжения как «суверенные государства», коих суверенные права ограничивались лишь договорами, В. И. Сергеевич изображает княжеские съезды как «собрания независимых государей» 83. Такое определение их как нельзя лучше иллюстрирует условный и по необходимости искусственный характер подведения явлений древней жизни под понятия нашего времени. Оно далеко не передает того смысла, какой вкладывался в съезды их участниками и современным им русским обществом. Для своего времени съезды были собранием «всей братьи» или нескольких князей для принятия общих решений, часто вытекавших не из положения князей как носителей власти в той или иной волости, а из присущего им сознания, что они — группа князей, Ярославлих внуков, призванная «блюсти Русскую землю» и принимать решения, не связанные непременно с делами волостей, во главе которых стоят участники съезда. Речам князей на Любецком съезде, когда они «глаголаша къ собЪ, рекуще: „Почто губимъ Русьскую землю, сами на ся котору дЪюще? а Половцы землю нашю несуть розно и ради суть, оже межю нами рати; да нынЪ отселЪ имемся по едино сердце, и блюдемъ РускыЪ земли"», — тесно в определении В. И. Сергеевича. Князья сознавали себя членами более широкого целого, чем отдельные волости, их отчины, и это целое не было для них только суммою отдельных и независимых волостей-княжений. И связь, их объединявшая в XI в., не была только договорной. Это был, скажем словами В. О. Ключевского, «союз невольный по происхождению» — «один из тех средневековых составов, в которых из частноправовой основы возникали политические отношения» и которых, добавим, по существу, не уложить в категории современных понятий государственного права |36.

Присматриваясь к княжеским съездам за время киевского княжения Святополка, отметим прежде всего одну их черту. В Увети- чах и на Золотьче видим только Святополка, Владимира и Святославичей, что не мешает летописцу про второй из этих съездов сказать: «совокупишася вся братья». На Долобьске Святославичей не было, и только к ним, по рассказу летописца, отправлено особое посольство с призывом к предположенному походу на половцев.

Сопоставляя эту черту с тем, что в постановлениях Любецкого съезда отчинами названы только владения потомков Изяслава, Святослава и Всеволода, видим, что составляло основу политической системы данного времени. Перед нами положение, сходное с тем, какое наблюдается в первые годы после кончины Ярослава. Потомки старших Ярославичей унаследовали не только их отчины, но также их совместное властвование в земле русской.

И этот их союз оказался не более глубоким и тесным, чем союз их отцов. Выше была отмечена изолированность Мономаха при сближении Святополка с Святославичами. Любецкое соглашение не устранило по существу соперничества из-за Киева между отчичами по Изяславе и Всеволоде. Позднее выплыли наружу и притязания на Киев Святославова потомства.

Таким образом, нельзя свести все содержание постановлений Любецкого съезда и выраженных ими междукняжеских отноше- ний к признанию начала отчинного, раздельного владения. Резко отразилось в Любецком ряде это начало, но последовательно оно в нем не проведено, так как отчинами названы лишь владения трех старших Ярославичей по отношению к их потомству. Резко отразилось в нем и падение киевского старейшинства, так как к Киеву применено понятие отчины и киевский князь ничем, кроме первого места для его имени, не выделен из других князей, как не выделяла его и политическая жизнь следующих лет. Но отрицание руководящей роли за Святополком Изяславичем еще не убило до конца представления о необходимости власти, которая защищала бы землю от внешних врагов, объединяя для этого все ее силы, и от внутренних раздоров, умиряя рознь князей-отчичей. Княжеские съезды конца XI и начала XII в., худо ли, хорошо ли, сохранили эту традицию в совместных действиях наиболее сильных князей этого времени.

На итогах этого прошлого стал строить свою систему Владимир Всеволодович Мономах, заняв киевский стол по смерти Святополка и поставив себе целью возродить связанное с этим столом старейшинство в земле русской.

<< | >>
Источник: Пресняков А. Е.. Княжое право в древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. — М.: Наука. — 635 с.. 1993

Еще по теме IV. БОРЬБА ЗА ОТЧИНЫ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XI В.:

  1. РАЗДЕЛ IV Философия второй ПОЛОВИНЫ XVIII— первой ПОЛОВИНЫ XIX ВВ.
  2. СССР во второй половине 1940-х - первой половине 50-х гг.
  3. § 1. Международные отношения во второй половине ХХ в.
  4. ГЛАВА 4. США И СТРАНЫ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ХХ в.
  5. ЗАПАД .ЧАСТЬ I ФИЛОСОФИЯ ВТОРОЙ половины XIX - НАЧАЛА XX в.
  6. МИР во второй половине XX начале XXI века Раздел 2
  7. §26. РАЗВИТИЕ КУЛЬТУРЫ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XX — НАЧАЛЕ XXI ВЕКА
  8. § 27. МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XX — НАЧАЛЕ XXI ВЕКА
  9. § 2. Развитие науки и культуры во второй половине ХХ в.
  10. § 2. Международные общественные движения во второй половине ХХ в.
  11. ПОЛЬСКОЕ КОРОЛЕВСТВО ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV ВЕКА
  12. Продовольственная армия во второй половине 1918 г.
  13. ЗАПАДНЫЕ И ВОСТОЧНЫЕ ПРОВИНЦИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ I В. И ВО II В. Н.Э.
  14. Германские форты второй половины 80-х годов