<<
>>

РАЗВИТИЕ КРУПНОГО ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЯ

Разорение собственников рабовладельческих вилл и тесно связанный с ним упадок городов и городской экономики имели следствием, как уже упоминалось выше, переход значительной части земли в руки императоров и частных крупных землевладельцев.
Происхождение крупных земельных владений было самое различное. Представители старой племенной знати из- давна владели большими имениями, которые в ряде случаев, как видно из приводившихся выше слов агрименсоров, были им оставлены за особые заслуги С разложением племенных общин часть принадлежавшей им земли также попадала в руки отдельных знатных семей. Другие землевладельцы получали имения от императоров, и, так как такие приближенные к императорам лица были членами сената, их владения не были обязаны муниципальными повинностями. Крупные собственники выходили и из других слоев населения. Известно, например, что отец императора Пертинакса, простой и вначале не очень богатый отпущенник, сумел нажить большое состояние, которое употребил на скупку земель у обедневших соседей. В Галлии много крупных землевладельцев выходило из числа разбогатевших торговцев и владельцев ремесленных мастерских. К той же категории принадлежали и городские землевладельцы, сохранившие и расширившие свое имущество. Такие, если они не попадали в сенат, оставались связанными с муниципальной организацией, но тяготились ею и не желали нести расходы в ее пользу, как это видно из обличений Апулея, направленных против богатых, могущественных и жадных людей 269 270. Интересы этой группы учел и удовлетворил впослед- ствии Константин, включивший богатейших граждан городов в сенаторское сословие, оформив этим их разрыв с городами. Таким образом, первоначальный состав социальной группы, которая с III в. начинает играть все большую роль, был весьма неоднородным. Неодинаков был и характер принадлежавших крупным землевладельцам земель. Среди них были крупные экзимированные сальтусы, представлявшие наиболее характерное явление, но были и мелкие участки, скупленные, или захваченные у многочисленных прежних владельцев.
Иногда они составляли единый земельный комплекс, иногда были разбросаны. На этих землях концентрировалась и значительная часть рабочей силы, рабов или зависимых людей разных категорий. Вновь возникавшие латифундии были иного типа, чем латифундии нобилей в последний век республики и племенной знати областей, вошедших впоследствии в состав западных провинций империи. Последние представляли собой продукт разложения первобытно-общинного строя. Владения римских нобилей возникали на земле, принадлежавшей государству. Экзимированные сальтусы, получившие распространение в период империи, принадлежали своим владельцам на гораздо более полном праве собственности, не ограничивавшейся ни городом, ни непосредственно государством. Вместе с тем к концу II в., в III в. и, особенно, в IV—V вв., когда начавшиеся ранее процессы достигли своего полного развития, значительно усилилась зависимость земледельцев от владельцев земли. Весьма показательно, например, что землевладелец, принося в храме жертву, предписывавшуюся эдиктом Деция, избавлял этим своих колонов от совершения обряда3. Между тем, городской плебс из действия эдикта не изымался. По-видимому, к этому времени лояльность господина считалась гарантией лояльности и его колонов. По существу, колоны здесь выступают уже не как граждане государства (в отличие от клиентов, сидевших на земле крупных землевладельцев времени кризиса республики), а как подданные землевладельца, который представляет их перед государством. В период, когда рабовладельческий способ производства стал клониться к упадку, сложившаяся в результате новой концентрации земли крупная земельная собственность, на которой раньше всего развивается колонат, становится основой формирования новых, более прогрессивных производственных отношений. К сожалению, мы не имеем данных, позволяющих судить об организации такой латифундии в конце II и III в. Для более 271 позднего времени кое-что дает Палладий, но он пишет лишь 0 той части имения, которая оставалась в ведении самого землевладельца, а не о тех землях, которые были сданы колонам.
Во всяком случае, судя по его трактату, господская часть обрабатывалась на основании всех достижений тогдашней агрономической науки, а при возведении построек, сооружении водопровода и других работах, которые осуществлялись своими силами, учитывались достижения ремесленной и строительной техники 272. Однако, надо думать, что и колоны в своих хозяйствах применяли более совершенные методы, чем земледельцы, жившие на землях римской знати или галльской родовой аристократии 1 в. до н. э. Палладий описывает жатвенную машину, применявшуюся крестьянами Галлии 273. Инвентарь, который колоны получали от землевладельцев, включал те же сельскохозяйственные орудия, что и инвентарь владельцев вилл 274, вплоть до дорогих и сложных прессов для оливок. Колоны так же, как и собственники, хотя и во вторую очередь, пользовались ирригационными сооружениями там, где таковые имелись 275 276. Сведения по уходу за скотом и птицей, прививке деревьев, обработке различного вида почв под различные культуры и т. п. были достаточно распространены и, вероятно, использовались колонами, заинтересованными в поднятии урожайности своих земель. Мы знаем, что крупный землевладелец Гаргилий Марциал, игравший значительную роль в событиях середины III в. в Мавретании, написал обширный труд по сельскому хозяйству, в котором особенно значительное место было уделено уходу за деревьями 8. Между тем, в то время крупные имения в Африке, а тем более в Мавретании, где жил и действовал Гаргилий Марциал, обрабатывались почти исключительно колонами. Большое значение в этих имениях имели оливковые плантации, а также выращивание фиг и других плодов, чем, возможно, объясняется особое внимание автора к деревьям. Можно предполагать, что он писал свой труд, рассчитывая не только на землевладельцев, но и на колонов, возделывавших их земли, и что, следовательно, колоны интересовались такими руководствами. Так как колон был более заинтересован в результатах своего труда, чем раб, то производительные силы получали возможность дальнейшего развития, и латифундии, основан- ыые на труде колонов, стали прогрессивной формой хозяйства по сравнению с рабовладельческими виллами.
Латифундии имели и другие преимущества, которые давали их владельцам возможность все более укрепляться, в то время как средние землевладельцы и рабовладельцы все более слабели. Латифундии были лишь в минимальной степени связаны с рынком, так как колоны обслуживали себя сами, а владельцы могли содержать большой штат ремесленников из рабов и инквилинов, попавших к этому времени от них в зависимость. Эти ремесленники производили все нужное для господина, а частично и для колонов 277. Колебание цен и их регулирование, состояние рынка, пошлины 278 279, неизбежное грабительство купцов и т. п. факторы, подрывавшие рабовладельческие виллы, на хозяйство латифундий не влияли. Далее, вилла не могла возрасти за определенные, довольно узкие пределы, так как организация большого числа рабов и надзор за ними был очень труден. Напротив, латифундия, пополняясь новыми участками с новыми колонами, могла расширяться до бесконечности, а владелец ее, не заботясь об организации труда, получал все новые доходы за счет платежей колонов. Владелец виллы не мог обеспечить себе значительного количества работников. На земле владельца латифундии постепенно скапливались работники самого различного социального положения, но все, так или иначе, от него зависимые. Среди них были рабы-ремеслешшки, рабы, посаженные на землю, и викарии этих рабов, колоны, колоны колонов, рабы колонов, инквилины, отпущенники, обязанные работой на патронов или имевшие арендованные у них участки, лица, выкупленные из плена и обязанные отработать выкупную сумму, прекарные держатели, свободные наемники. Все эти лица, упоминания о которых мы встречаем у юристов, жили, конечно, не в средних и мелких виллах, а на землях крупных собственников, которые располагали множеством способов экономического и внеэкономического принуждения, чтобы привязать их к себе. Владельцы вилл, хотя и они, несомненно, в некоторых случаях сдавали часть земли колонам и, не имели таких ши- роких возможностей в этом направлении, как крупные собственники. Весьма знаменательна противоречивость данных об экономике конца II и III в.
С одной стороны, и в литературных, и в юридических источниках мы встречаем постоянные упоминания о богачах, обманом, хитростью или прямым насилием захватывающих земли городов и менее сильных частных собственников, что как будто бы свидетельствует о ценности земли. Об этом же говорит и многократно засвидетельствованная практика, в силу которой богатые землевладельцы присоединяют к своим владениям имения своих неоплатных должников, отдавая их затем бывшим владельцам в ирекарное держание. С другой стороны, имеются неоспоримые данные, показывающие, что обработка земли становится невыгодной, что владельцы бросают свои земли, сами же, как мы видели выше, становятся колонами, или что земли пустуют, так что уже Аврелиан вводит практику принудительной аренды 280. Все это как будто показывает, что земля обесценивается, а сельское хозяйство становится нерентабельным. С одной стороны, массы рабов отпускаются на волю, с другой — часть свободных обращается в рабство: как видно из юридических источников, все возрастает число желающих заключать более или менее противозаконные сделки по покупке и принятию в залог детей бедняков и даже взрослых свободных, продающих себя в рабство, обращать в рабство выкупленных пленных, отрабатывающих выкупную сумму, и даже свободных наемных работников, которых дают в приданое. Это как будто говорит о стремлении завладеть, по возможности, большим количеством рабочих рук. Известная двойственность замечается и в отношении отпущенников. Разорившиеся господа нередко завещали свое обремененное долгами имущество рабу, вероятно, наиболее энергичному и состоятельному. Такой раб, в отличие от наследников из числа свободных, не имел права отказаться от наследства. Он был обязан, расплатившись с кредиторами, содержать детей и внуков патрона и оставить им часть имущества 281. Содержать обедневшего патрона обязан был и отпущенный на свободу еще при его жизни раб. Очевидно, в интересах разоряющихся рабовладельцев всячески облегчался отпуск рабов на волю и вместе с тем упрочивалось право патрона и их потомков на имущество отпущенников 282.
В интересах тех же кругов отпущенникам предоставлялась большая свобода деятельности, что давало им средства обеспечить и себя и патрона. Вместе с тем, отпущенники обязывались работой на патрона, причем им запрещалось заменять ее выплатой денег. Отпущенники, знавшие ремесло, работали по своей специальности в хозяйстве патрона или сдавались в наем. Не знавшие ремесла исполняли другие работы, за исключением личных услуг 283. Можно думать, что в тех весьма обычных случаях, когда раб отпускался на волю с пекулием, состоявшим из земельного участка и какого-то количества сельскохозяйственного инвентаря, он' должен был, помимо взноса арендной платы деньгами или частью урожая, еще определенное время отрабатывать в хозяйстве бывшего господина. На таких условиях рабы отпускались, конечно, в крупных имениях, владельцы которых располагали достаточным земельным фондом, чтобы какую-то его часть предоставить отпущенникам. Как мы увидим далее, в латифундиях и сальтусах возникали целые села, населенные отпущенниками владельцев. Таким образом, в отношении рабочей силы данные наших источников так же противоречивы, как и в отношении земли: одни стараются избавиться от лишних рабочих рук и сами переходят на содержание к своим бывшим рабам; другие используют все возможности, чтобы обеспечить за собою труд работников самых различных категорий. Самая эта противоречивость показывает, что речь идет о хозяйствах разного типа, представляющих разные формы собственности, из которых одна находилась в состоянии кризиса и разложения, тогда как другая вступала в период развития и подъема. К первым принадлежали чисто рабовладельческие хозяйства муниципальных владельцев вилл, ко вторым — крупные имения, экзимированные сальтусы, в которых хозяйство уже не велось на основе эксплуатации рабов, сохранявших все черты раба в классическом понимании этого слова, т. е. работника, лишенного всяких средств производства и составляющего абсолютную собственность рабовладельца, имеющего над ним бесконтрольную власть. В этих крупных имениях наблюдаются два характерных явления: возникновение и укрепление связи работника со средствами производства и с самим имением и слияние работников разных категорий в единую массу, если не юридически, то фактически мало чем отличавшихся друг от друга — зависящих от собственника земли — эксплуатируемых земледельцев. Основой этих процессов было распространение мелкого хозяй- ства в сочетании с крупным землевладением. Это отнюдь не говорит о возрастании количества мелких землевладельцев, так как владельческие права земледельцев, сидевших на частных землях, напротив, постепенно уменьшались. Постепенно развивается представление о взаимосвязи рабочей силы с недвижимым имуществом. Юрист I в. Ал фен считал, что рабы не включаются в понятие инвентаря имения 284. Но со временем утверждается противоположное мнение, согласно которому завещание имения с инвентарем предполагает передачу наследнику и находящихся в имении людей, которые включаются в понятие инвентаря (instrumentum). По-видимому, вначале главный интерес юристов, не разделявших мнение Алфена, был направлен на уточнение категорий работников, составлявших необходимую принадлежность имения и, следовательно, причислявшихся к инвентарю 285. Затем возник вопрос о связи инвентаря с имением, причем можно заметить, что на протяжении второй половины II и III в. укреплялась точка зрения, согласно которой инвентарь, включавший как орудия производства, так и работников, являлся неотделимой частью имения. Так, Ульпиан пишет, что если один и тот же инвентарь употреблялся на нескольких земельных участках (in plurimis agris), следует установить, какому из них он должен был быть придан согласно воле завещателя; если это установить невозможно, инвентарь не придается ни одному из них, так как инвентарь не может быть поделен на части 286. Это, кстати сказать, позволяет усомниться в справедливости существующего мнения 287, приверженцы которого утверждают, что юристы только настаивали на буквальном выполнении воли завещателя и что право II—III вв. нисколько не связано с тенденцией прикрепления живого и мертвого инвентаря к земле. На деле за формальным моментом — требованием выяснения воли завещателя — определенно вырисовывается все усиливающееся убеждение в неразрывной связи работников с землей и средствами производства. Так, Сцевола писал, что если имение завещано «как я им обладал и с тем, что там будет к моменту моей смерти», то к наследнику переходит весь инвентарь и все рабы, которые там находились в момент смерти завещателя 288. Сцевола не учиты-' вает в данном случае, были ли эти рабы постоянной принадлеж- ностью имения, или находились там случайно. По-иному рассуждает Ульпиан, разбирая примерное завещание, по которому одному наследнику завещались италийские, другому провинциальные имения. Под «италийским имением», говорит он, следует понимать то, что у завещателя постоянно было в имении и что он намеревался иметь там постоянно, а не то, что было переведено туда на время. Если имение завещано с инвентарем или с тем, что там есть, то к нему должны относиться и рабы, из него происходящие, но временно посланные в Галлию и находившиеся там в момент смерти завещателя; погонщик мулов или ослов, временно находящийся на вилле, не включается в завещание, а также и раб, находящийся на вилле в наказание, и рабы, которые работают в этом имении, но как будто посланы из других имений и должны быть туда возвращены, не переходят по завещанию, так как они не принадлежат этому имению 289. По толкованию Юлиана, если завещано имение с рабами, «которые будут моими в этом имении к моменту моей смерти», то в их число должна быть включена и рабыня с ребенком, которая обычно пребывала в этом имении (quae in ео tundo esse consueverat), но бежала и, будучи в бегах, родила 290. Павел пишет, что в соответственном случае в завещанный инвентарь включается и раб, отосланный из имения в учение и не вернувшийся. Затем он дает общее правило, согласно которому к завещанным вещам относятся и те, которых в имении нет, но обыкновенно находящиеся там, и не относятся те, которые оказались в имении случайно 291. Таким образом, мы можем наблюдать постепенное укрепление отразившейся и в праве мысли о постоянной связи фамилии с имением, которое она обрабатывала. Об этом свидетельствуют и упоминавшиеся выше факты, когда фамилия, составлявшая культовую коллегию, получала наименование не по имени господина, а по названию имения и почитала ларов и Сильвана как покровителей данного имения и принадлежавшей к нему фамилии. Показательно также, что закон Септимия Севера, запрещавший опекунам малолетних продавать земли опекаемых 292, стал распространяться и на принадлежащих малолетним сельских рабов. Во всяком случае, Константин, еще более ограничивая права опекунов, пишет, что им дозволено продавать все, кроме имений и сельских рабов, по-видимому, имея в виду именно этот закон Септимия Севера 293. Такое расширительное толкование закона, появившееся, очевидно, вскоре после его издания (Константин считает его чем-то само собою разумеющимся), могло иметь место только потому, что практика уже пошла значительно далее юридической теории и, по понятиям землевладельцев III в., сельская фамилия была неотъемлемой частью того имения, которое она постоянно обрабатывала. Любопытно, что соответственная тенденция не ограничивалась сельским хозяйством. Так, если по мнению Папиниана завещание дома, как он есть (ut instructa est), не включает ремесленников, обслуживающих и другие владения завещателя, то Ульпиан решительно выступает против этого положения, считая, что и орудия производства, и ремесленники, приобретенные хозяином для данного дома, на кого бы последние ни работали, переходят вместе с домом 294. Павел и Марциан указывают, что если завещан трактир, с ним передается и трактирщик, если рыболовные снасти — рыбак, если баня — банщик, так как иначе они не могут быть использованы 295. Если завещан инвентарь (instrumentum), говорит Павел далее, следует рассмотреть и вопрос о лицах. Так, завещание инвентаря для хлебопечения может включать и хлебопека, если хозяин имел пекарню 296. Особенно интересна для нас высказываемая юристами мысль, что орудия производства бег работника не могут принести пользы наследнику. Это дает основания предполагать, что в прикреплении рабочей силы к земле, которое было осуществлено в законодательном порядке в IV в., но на практике развивалось уже в III в., главную роль играли не фискальные интересы государства (как это считают многие историки), а нехватка рабочей силы, вызванная падением производительности рабского труда. Мы видим, что соединение работника и средств производства намечается и в ремесле, где фискальные интересы значения не имели, орудия же без работника, которого было трудно приобрести, не представляли особой ценности. Нехватка рабочей силы, вызванная незаинтересованностью раба в труде и непроизводительностью рабского труда, имела, таким образом, своим следствием процесс, противоположный тому, который шел при становлении развитого рабовладения. Тогда массы работников отрывались от земли, лишались средств производства и становились собственностью рабовладельца, власть которого над ними была непосредственна и абсолютна. Теперь работник оказывается привязанным к орудиям производства и к земле. Правда, юридически сельский раб только по закону 366 г. был прикреплен к земле, от которой не мог быть отделен при продаже, но соответственная тенденция намечается уже с III в. По-видимому, на практике уже сложилось представление о некоем подобии origo для сельских рабов, об их принадлежности к тому имению, где они родились и обработкой которого были постоянно заняты. Это нашло косвенное отражение и в праве, о чем свидетельствуют приведенные выше высказывания юристов, согласно которым (по крайней мере при передаче имений по наследству) имение и его инвентарь, включавший и рабочую силу, считались неким определенным постоянным комплексом. Так возникла новая связь между работником и средствами производства, постепенно оттеснявшая стоявшую в рабовладельческом обществе на первом месте непосредственную связь владельца раба с принадлежавшим ему рабом. В IV в. власть землевладельца не только над колоном, но и над сельским рабом уже обусловливается его собственностью на тот участок земли, к которому этот раб приписан. Тенденция, направленная на прикрепление раба к имению, свидетельствуя о возрастающей нехватке рабочей силы вследствие падения производительности труда рабов, еще не вела сама по себе к изменению способов эксплуатации. Имение {villa, lundus) по-прежнему оставалось хозяйственным целым с осуществлявшимися внутри него разделением труда и простой кооперацией рабов, трудившихся под надзором господина или надсмотрщика. Но обусловленное той же непроизводительностью рабского труда и ограничением власти господина наделение раба средствами производства уже являлось симптомом как изменения формы эксплуатации, так и начавшегося изменения самого типа хозяйства. Особенно сильно эти новые формы повлияли на положение колонов, которых землевладельцы старались всячески удержать в имении и которые на практике в некоторых отношениях сближались с рабами. На вилле не только колон, но и раб, со своим инвентарем обрабатывавший выделенный ему участок, как бы выпадал из общей системы хозяйства виллы, из осуществлявшейся в ней кооперации и разделения труда. Раб, посаженный на землю на правах колона (quasi col onus), не входил в понятие инвентаря имения. По словам Ульпиана, юристы I в. Лабеон и Пегас отрицали принадлежность раба, посаженного на землю на правах колона, к инвентарю имения, так как он находился в имении не в качестве инвентаря, даже если он управлял фамилией 29. Сцевола, разбирая завещание, согласно которому 29 Dig., XXXIII, 7, 12, 3 передаются имения со всем к нему принадлежащим — платежами колонов, сальтуариями, их сожительницами и детьми, — указывает, что если один из участков обрабатывал раб Стих, не по поручению и под надзором господина, а за плату, как посторонние колоны (non tide dominica, sed mercede ut extra- nei coloni solent), то OH ПО легату не передается 297. По-видимому, только с дальнейшим развитием крупных имений, основанных уже на эксплуатации колонов и посаженных на землю рабов, начинает прокладывать себе путь мысль, что и колон, и квази-колон также составляют неотъемлемую часть имения. Первое проявление этой тенденции мы находим у Павла, коюрый пишет, что если имение завещано с инвентарем и рабами, то пекулий актора, т. е. раба-арендатора (умершего до завещателя), если актор происходил из этого же имения, переходит к наследнику; и далее, что актор или колон из другого имения, помещенный в том имении, которое завещано с инвентарем, переходит к наследнику только в том случае, если завещатель хотел, чтобы они были приписаны к этому имению298. Впоследствии, когда колоны были прикреплены к земле и стали основными работниками имений, эта тенденция возобладала и колон стал неотъемлемой частью имения, что было связано уже с новой формой организации хозяйства и новыми методами эксплуатации не раба в собственном смысле, а зависимого, прикрепленного к земле работника. Однако уже Ульпиан, давая форму для составления описи имения 299, включает в нее колонов, как его неотъемлемую часть. Папи- ниан говорит о предоставлении «мнимого колона» (colonus imaginarius) в обман покупателя 300, так как земля, к которой, если не юридически, то фактически, был прикреплен работник, ценилась выше. Зарождение и развитие этой тенденции в произведениях юристов мы видим и на примере отношения к инвентарю, с помощью которого колон обрабатывал свой участок. Помпоний, ссылаясь на мнение Прокула, пишет, что, если колон снял имение с инвентарем, то считается, что колон как бы купил инвентарь 301. Имущество колона, согласно Лабеону, находилось как бы в залоге у хозяина, пока колон с ним не расплатится 302. Таким образом, вначале считалось, что инвентарь, составляющий собственность колона или взятый им в аренду вместе с имением, принадлежит ему и во всяком случае выделяется из инвентаря имения, так как хозяйство колона не составляет части хозяйства виллы. Он должен был расплатиться за этот инвентарь, если получал его от господина; он терял свой инвентарь, если не мог внести арендной платы, но пока он обрабатывал свой участок или снятое им целиком имение, он владел инвентарем. Иное толкование мы видим уже у Павла. Имение, пишет он, которое было сдано в аренду, завещано с инвентарем; инвентарь, который принадлежал колону, переходит по завещанию. Тот ли инвентарь, который принадлежал колону, спрашивает юн далее, или только тот, который принадлежал завещателю? И отвечает: особо следует подчеркнуть, что переходит и первый, за исключением только тех случаев, когда в имении не было ничего, принадлежащего господину 303. Следовательно, к началу LII в. уже сложилось такое положение, при котором колоны, ia исключением крупных, состоятельных съемщиков, располагавших всем необходимым инвентарем для обработки имения, не рассматривались более как собственники сельскохозяйственного инвентаря. Собственником инвентаря, даже в той его части, которая первоначально принадлежала колону, теперь считается землевладелец, а инвентарь колона начинает рассматриваться как часть общего инвентаря имения. Это вполне согласуется с приведенными выше данными о том, что и сам колон постепенно становится неотъемлемой частью имения. Уже Помпоний говорит, что господин владеет через посредство рабов, инквилинов и колонов и в этом смысле нет разницы между колоном и рабом 304. Павел оговаривает, что колон, арендующий за деньги (т. е. крупный съемщик, так как мелкие колоны в это время переходили на натуральную и издольную аренду), может вчинять иск за кражу плодов из имения, поскольку плоды, будучи сорваны, становятся его собственностью305. Африкан пишет, что колон, продающий плоды на корню, совершает кражу, поскольку плоды на корню принадлежат имению, и колон делает их своими, лишь собирая их по воле господина. Если же он собирает их по воле покупателя, то сделать их своими он не может 306. В этих рассуждениях нетрудно заметить тенденцию к всяческому ограничению прав собственности колонов. Колоны рассматриваются юристами только как лица, владеющие по воле господина, т. е. на тех же основаниях, на каких раб владел своим пекулием. Окончательно это положение было оформлено в IV в., когда колону было запрещено отчуждать что бы то ни было из своего имущества без разрешения господина, так как он сам ничем владеть не может 307. В теории? как и на практике, единствен" ным владельцем считается теперь господин, осуществляющий свои владельческие права через посредство колонов и рабов. Практика уже в III в. шла значительно дальше теории. В сознании современников колон по своему имущественному положению настолько сблизился с рабом, настолько несомненным представлялось, что имущество колона на самом деле является имуществом землевладельца, а, следовательно, обязательства одного распространяются* и на другого, что лица, дававшие взаймы колонам, считали, что за них расплатится господин, а с колонов требовали деньги, данные взаймы их господам 308. Совершенно таково же было и отношение к рабам, поскольку их пекулий был лишь частью господского имущества и до издания специального закона, отменявшего эту практику, рабы своим пекулием отвечали по контрактам, заключенным господами 309, а данное в долг рабу считалось данным в долг господину. Различие между арендаторами разных категорий проводилось не только по вопросу об их имущественных правах. Ульпиан, рассуждая о законе, карающем за изгнание человека из его земельного владения, указывает, что этот закон защищает и тех, кто владеет по естественному праву, но не колонов 310, хотя далее он разъясняет, что дело может идти о возмещении вещей, не только принадлежавших изгнанному, но и взятых им в залог, в узуфрукт, или в аренду 311. Применение этого интердикта не распространялось также на отпущенников против патронов и сыновей против отцов, за исключением тех случаев, когда отцы и патроны применяли для изгнания их вооруженную силу 312. Это показывает, что в то время уже проводилось различие между арендатором, который арендовал по какому-то договору или контракту, устному или письменному, и колоном, в том смысле, как этот термин начинает употребляться в праве впоследствии и как он понимался ранее в быту, например, у Плиния, Апулея и т. п. Такие колоны много лет, а может быть и в течение многих поколений сидевшие на чужой земле без всяких документов, а лишь в силу обычая и согласия хозяина, уже приравнивались к лицам, находившимся in ро- testate главы фамилии или зависимым от него, как, например, сыновья и отпущенники. В данном случае, очевидно, имеются в виду не те отпущенники, которые были покупщиками или. арендаторами по договору господской земли, а те, горазда более многочисленные, которые были посажены господином на землю. Характерно, что юристы такими владениями отпущенников занимаются мало и если упоминают их, то лишь в качестве примеров при рассмотрении некоторых сложных казусов. По-видимому, предоставление отпущенникам земельных участков,, так же как и предоставление их в прекарное пользование, считалось «благодеянием», которое правом не регулировалось, а зависело только от доброй воли владельца. Это подтверждается и вышеприведенным местом из толкования Ульпиана к закону о захвате чужого имения или изгнании кого-либо с его земли. Можно предполагать, что и колоны в это время попали юридически в такое же положение, как и отпущенники, в связи с чем юристы конца И и III в. о колонах говорят значительно меньше, чем можно было бы ожидать. Ульпиан пишет, что тот, кто арендует на определенный срок,, по истечении этого срока есть колон; считается, что господин, позволяя колону оставаться в имении, сдает ему землю на прежних условиях (ex integro) и контракты такого рода не нуждаются ни в словесном, ни в письменном оформлении (scrip- tura), но имеют силу при одном согласии (nudo consensu) 4(\ Это относится к колонам в собственном смысле слова, в противоположность кондукторам и арендаторам по контракту. Взаимоотношения последних с собственниками, у которых они арендовали землю, регулировались* договорами, а следовательно, и правом. Можно думать, что в это время колоны в собственном смысле уже перестали привлекать внимание юристов, так как перестали быть равноправными участниками сделки по аренде земли 47, но еще не начали обращать на себя внимание государства в качестве большинства непосредственных производителей, как это и имело место в IV в., когда кодексы уделяют им огромное внимание. В конце II и III в. колоны уже играли большую роль в производстве, но рабовладельческое государство и рабовладельческое право еще не учитывали этого в достаточной мере. Взаимоотношения владельца земли и колона, сидящего на земле в силу обычая и традиции, представлялись еще делом частным, как отношения рабовладельца и раба, которые попадали в поле зрения юристов в основном лишь постольку, поскольку тот и другой сталкивались с внешним 46 Dig., XIX, 2, 14. 47 Интересно ’ отметить, что раздел Дигест, посвященный аренде (locatio-conductio), содержит наибольшее количество выдержек из ранних юристов I в., писавших в период широкого распространения свободной аренды. Л1 миром, или как отношения патрона и клиента, которые право вовсе не учитывало, несмотря на их большую роль 313. Нормы рабовладельческого общества не допускали вмешательства в жизнь фамилии. Ограничение государством прав pater fami- lias было результатом того, что жизнь стала ломать эти нормы. В отношении колонов соответственный момент еще не наступил. Зависимость колонов от землевладельца постепенно усиливалась, и, хотя форма их эксплуатации была совершенно отлична от формы эксплуатации рабов, на положение их чем дальше, тем больше влияли характерные для рабовладельческого общества нормы, согласно которым человек, работающий на другого, не является ни полноправным собственником, ни, в конечном счете, полноправным гражданином. Как уже упоминалось выше, свободный наемный работник считался принадлежащим к фамилии. «В наименование фамилии, — пишет Ульпиан, — включаются все, несущие рабскую службу, даже свободные люди, которые служат по вольному найму, и чужие рабы; словом — это все те, кто находится под властью (in potestate) господина» 314. За оскорбление свободного наемника, как и за оскорбление раба, вчинял иск господин 315 316, свободного наемника, как и раба, нельзя было допрашивать в процессе против его нанимателя. Если наемник был уличен в мошенничестве, хозяин не мог подать на него в суд, но, по-видимому, мог расправиться с ним домашними средствами (как и с рабом в аналогичных случаях) 61. Как и рабы, свободные наемники могли быть подвергнуты пытке 317, и, что еще более показательно, они, как и рабы, не могли быть приняты на военную службу 318. Наемного работника, как и раба, можно было получить в наследство, в приданое, сдать по контракту 319. В сходном положении оказывались инквилины. Инкви- лины первоначально были съемщиками жилых помещений, помещений под мастерские, лавки и т. п. По преторскому эдикту, их запрещалось удерживать, если они расплатились с хозяином б5. Но постепенно они оказались в зависимости от владельцев снимаемых помещений, по-видимому, должны были работать на них и передавались по наследству с тем владением, в котором жили, т. е. в известной мере прикреплялись к нему. Из одного места у Ульпиана можно заключить, что инквилины расплачивались с владельцем жилья своим трудом и в этом отношении сближались с наемниками из чужих рабов и свободных 320 321. В понятие «дома как он есть» (domus cum omni iure suo, sicut instructa est) включались ремесленники 322, т. e., по-видимому, те же инквилины, превратившиеся из свободных съемщиков в зависимых работников. Такое изменение в положении работников разных категорий, которые сближались как между собою, так и с рабами, вызывалось, во-первых, возрастающей потребностью крупных собственников в рабочей силе; во-вторых, прогрессирующим обеднением колонов, которые, по-видимому, лишь в редких случаях могли приобрести в собственность инвентарь ; в-третьих, стремлением, землевладельцев усилить зависимость колонов и других работников и как можно прочнее привязать их к имению, что приводило к сближению положения колона с положением раба, а имущества колона с рабским пекулием. В число повинностей колонов включалась и отработка на господской земле. В lex Manciana, носившей общий характер, предусмотрено по два рабочих дня для пахоты, по два на жатву и какое-то число дней на разные другие работы323. О произвольном увеличении трудовой и гужевой повинности кондукторами говорится в письме колонов из Бурунитанского сальтуса. Колоны этого сальтуса требуют, чтобы отработки не превышали двух дней при пахоте, двух при посеве и двух при уборке, что, по их словам, являлось общим правилом и для них, и для их соседей, очевидно, колонов других сальтусов и имений 324. Иногда число барщинных дней доходило до 12 в год 325. Колоны, которые должны исполнять определенные работы 326, упоминаются и у Ульпиана. Об отработках колонов позволяют судить отмеченные выше отработки отпущенников, получавших землю на тех же (или близких) условиях, что и колоны. Таким образом, к началу III в. уже намечаются основные черты крупного сальтуса, чем далее, тем более вытеснявшего рабовладельческую виллу. Наиболее важной особенностью первого является то, что основными производи!елями здесь становятся не рабы, лишенные всякой собственности и находящиеся в абсолютной власти pater iamilias,' а сидящие на земле работники самых разных категорий, грани между которыми начинают уже стираться. Это и рабы — квази-колоны, и колоны, и отпущенники, и инквилины, и свободные наемники, и прекарные держатели и т. п. Они ведут мелкое хозяйство на своих участках, отрабатывая часть времени на земле, сохранившейся в пользовании господина или крупного съемщика. Часть урожая остается в их собственности, инвентарь находится в их владении. Власть господина в отношении их ограничена, связь их с имением становится все более крепкой. Для рабов это положение означало известное смягчение, для колонов, напротив, — значительное ухудшение их состояния. С возрастанием, по мере развития кризиса рабовладения, потребности в рабочей силе, особенно в крупных имениях, где чисто рабское хозяйство было невозможно, усиливается зависимость колонов, причем на их статус все большее влияние оказывают нормы рабовладельческого общества. Это было выгодно крупным землевладельцам, так как позволяло им укрепить свою власть над колонами. Развитие новой формы эксплуатации в сальтусах делало их более прогрессивной и жизнеспособной формой хозяйства по сравнению с виллой, основанной на рабском труде. Для владельцев этих вилл перейти к новым формам хозяйствования было большей частью крайне трудно. Как мы видели, в период расцвета рабовладельческого строя колоны или квази-колоны не включались в состав виллы. Только полученные с них деньги или продукты могли стать частью средств, служивших для ведения хозяйства, поэтому только reliqua colonorum, которые А. Б. Ранович вполне убедительно трактует не как накопившиеся недоимки, а как текущие платежи 327, включались в понятие благоустроенного имения, а не сами колоны, квази-колоны и их инвентарь. Дробление виллы между мелкими съемщиками, рабами и свободными лишало ее всех преимуществ. В таких условиях не была возможна ни специализация, ни простая кооперация, ни извлечение из рабов максимума прибавочного и части необходимого продукта. Кроме того, самый переход к ведению хозяйства в основном за счет эксплуатации посаженных на землю рабов и колонов для сравнительно небогатых собственников рабовладельческих вилл затруднялся рядом других причин. Во-первых, мощным орудием прикрепления юридически еще свободных колонов к имению была их все возраставшая задолженность. Долги колонов возникали вследствие невзноса арендных платежей в годы неурожаев, стихийных бедствий и т.п. весьма частых случайностей; вследствие того, что они не могли расплатиться за инвентарь, полученный от хозяина; или, наконец, потому, что колон с самого начала попадал в имение как неоплатный должник в качестве прекарного держателя своего заложенного и невыкупленного участка. Землевладельца среднего достатка накопление недоимок колонов могло быстро разорить. Если же он захватывал за долги инвентарь колонов, он, как пишет Плиний Младший, подрывал этим их хозяйство 63 и платежеспособность. Не по средствам ему была покупка значительного числа новых сельскохозяйственных орудий и скота для наделения ими посаженных на землю рабов или новых колонов. Старого же инвентаря для этой цели, конечно, не могло хватить, так как для обработки одного имения его требовалось меньше, чем для обработки нескольких мелких хозяйств, на которые оно бы распалось. Рабовладельческая вилла была тесно связана с рынком и по большей части специализирована. Владелец ее нуждался в деньгах, чтобы покупать те товары, которые не производились в его имении, вносить государственные налоги, нести различные муниципальные повинности. Для удовлетворения этой потребности в деньгах владельцы вилл заводили дополнительные доходные статьи. Юристы называют солеварни, каменоломни, разработку залежей извести, песка и т. п.64. Лабеон упоминает входивших в инвентарь имения рабов, которые часть года работали на сельскохозяйственных работах, а часть года в качестве гончаров 65. Рабы-ремесленники посылались и на заработки, с тем чтобы часть заработанных денег оставлять себе, а часть отдавать господину 66. При переходе к хозяйству, ведущемуся руками колонов и квази-колонов, владелец имения терял все эти дополнительные статьи дохода. Колонов и посаженных на землю рабов нельзя было отдавать в наем и использовать на подсобных промыслах. В крупных хозяйствах владелец мог сохранять достаточное количество рабов для обслуживания подсобных промыслов этих хозяйств и для изготовления ремесленных изделий. В небольших виллах количество работников было недостаточно велико, да и полученных от колонов продуктов не могло бы хватить на содержание рабов, не связанных непосредственно с PlPa. Sec., Ер., Ill, 19, 6; IX, 37, 2. 64 Dig., VII, 1, 9; 13, 15. 65 Dig., XXXIII, 7, 25, 1. 66 Dig., XXXIII, 7, 19, 1 сельскохозяйственными работами, тем более, что хозяин, кроме сельской фамилии, занятой непосредственно в имении, должен бый содержать еще городскую фамилию, т. е. рабов, обслуживающих его, его семью и дом. Наконец, среднему собственнику было трудно пополнить число своих колонов. Он не располагал достаточными средствами, чтобы давать деньги взаймы владельцам участков, которые затем могли стать прекарными держателями, а, напротив, обычно впадал в долги сам. Не был он достаточно влиятелен, чтобы становиться патроном маленьких людей, которые затем в качестве клиентов попадали бы от него в зависимость. Отпуская раба на волю, небогатый собственник часто рассчитывал, что тот будет содержать его своим трудом и имуществом; выделить же ему участок земли и инвентарь с тем, чтобы отпущенник обратился в колона, как это практиковалось в больших имениях, он вряд ли имел возможность. Если же он отпускал раба, удержав его пекулий, то, по законам, он не имел права требовать с него недоимок даже за тот участок, который раб арендовал до освобождения 67. Следовательно, для владельцев средних рабовладельческих вилл переход к новым методам хозяйствования, к эксплуатации квази-колонов и колонов был очень затруднителен и означал такую ломку привычного уклада, которую мало кто мог выдержать. Рабовладельческая же вилла, как таковая, становилась все менее рентабельной. Так, к концу II в. усиливаются различия между двумя типами хозяйства, связанными с двумя различными формами собственности. Одна из них, античная рабовладельческая форма собственности, постепенно приходит в упадок, вторая, представленная сальтусами и латифундиями, развивается и креп- нел. Конечно, сплошь да рядом они не выступали в чистом виде, и между ними было много промежуточных, смешанных типов, но все же в известной мере можно говорить об этих формах как об основных и определяющих. Большую роль играло то обстоятельство, что в результате смешения разных категорий работников фамилия как основная социально-экономическая ячейка на землях крупных собственников сменяется имением. Для владельцев таких имений городская организация (т. е. коллективная организация владельцев) становится ненужной; ограничения, налагаемые муниципальной организацией на права собственности, и муниципальные повинности, служившие делу сплочения всех свободных, воспринимались только как излишнее бремя. В новых условиях главной силой в классовой борьбе становилось зависимое сель- ское население. Бороться с ним крупные землевладельцы могли или с помощью сильной императорской власти, представляющей их интересы, или усилив собственную власть над эксплуатируемыми работниками, создав в собственных имениях вооруженные отряды, тюрьмы ит. п., как это и имело место в IV и V вв. Город же, как посредствующее звено между гражданином и центральной властью, становится излишним, и владельцы сальтусов уже но желают поступаться в его пользу ни долей прибавочного продукта, созданного колонами, ни трудом колонов. Поэтому те из них, которые еще были с ним связаны, старались выделиться из муниципальной организации и изъять из-под ее ведения зависимое сельское население, обрабатывавшее их земли. К началу III в. противоречия между крупными собственниками и муниципальными землевладельцами и рабовладельцами обострились. Вызывались они, во-первых, тем, что крупные собственники забирали за долги или захватывали земли городских собственников и земли городов, во-вторых, тем, что укрепление крупного землевладения подрывало самые основы муниципального строя, являвшегося одним из необходимых условий существования развитого рабовладельческого общества. По существу это была борьба между социальными группами, связанными с рабовладельческой формой собственности, и теми, которые были связаны с новой формой собственности и эксплуатации, формой, в которой уже зарождались элементы феодального способа производства. Той и другой группе господствующего класса противостояли широкие массы эксплуатируемых трудящихся разных катего,- рий, которые поднимаются на борьбу, разрушившую, в конце концов, и рабовладельческий способ производства, и рабовладельческое государство на Западе. Наиболее важным явлением в истории этой борьбы было постепенное сближение части рабов и трудящихся свободных, которое и обусловило широкий размах их совместных выступлений.
<< | >>
Источник: Штаерман Е.М.. Кризис рабовладельческого строя в западных провинциях Римской империи. 1957

Еще по теме РАЗВИТИЕ КРУПНОГО ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЯ:

  1. РАЗВИТИЕ КРУПНОГО ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЯ
  2. РАЗВИТИЕ И ПРИНЦИПЫ ОРГАНИЗАЦИИ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЙ И ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЙ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ ПРЕДПРИЯТИЙ (ОРГАНИЗАЦИЙ)
  3. Ремесленники: свободный труд и цехи. Ученичество и шедевр. Товарищества. Условия труда. Забастовки и объединения. Экономическая полиция. Ремесла в городской жизни. Братства. Крупная промышленность: рудники, производство сукна. Крупная торговля
  4. ОРГАНИЗАЦИЯ СИСТЕМЫ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЙ И ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЙ
  5. ПОНЯТИЕ И ВИДЫ НЕДОСТАТКОВ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЙ (ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЙ)
  6. Глава 3 ОБРАЗОВАНИЕ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЙ И ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЙ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ ПРЕДПРИЯТИЙ (ОРГАНИЗАЦИЙ)
  7. ЗЕМЕЛЬНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ И ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЕ РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОЙ ЗНАТИ
  8. ВОТЧИННОЕ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЕ, ВОТЧИННИКИ
  9. Глава 4 ОБРАЗОВАНИЕ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЙ И ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЙ ГРАЖДАН, ЗАНИМАЮЩИХСЯ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫМ ПРОИЗВОДСТВОМ
  10. Глава 5 УПОРЯДОЧЕНИЕ СУЩЕСТВУЮЩИХ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЙ И ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЙ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ ПРЕДПРИЯТИЙ(ОРГАНИЗАЦИЙ)
  11. Раздел II ОБРАЗОВАНИЕ НОВЫХ И УПОРЯДОЧЕНИЕ СУЩЕСТВУЮЩИХ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЙ И ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЙ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОГО НАЗНАЧЕНИЯ
  12. Меры для поддержания служилого землевладения
  13. СОДЕРЖАНИЕ ПРОЕКТА И СПОСОБЫ УСТРАНЕНИЯ НЕДОСТАТКОВ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЙ И ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЙ
  14. Феодальное землевладение и королевская власть в Португалии XII е.*