<<
>>

Литература и искусство

Для исторической оценки литературы при принципате расширение латинского языкового пространства является таким же основополагающим, как и изменение духовных и политических предпосылок; преемственность стиля и жанров так же важна, как и развитие индивидуальных достижений.

Границы латинского языкового ареала прежде всего продвинулись на Балканский полуостров; они проходили теперь на севере Македонии и Фракии, включая Мезию и Дакию. Параллельно с этим расширялся и круг латинских литературных ландшафтов: авторы из старых романизированных регионов Пиренейского полуострова становились теперь известными наряду с авторами из Галлии и Северной Африки.

Тацит во введении к своей «Истории» указал на литературные предпосылки на примере историографии: «За исходный пункт моего произведения я возьму второе консульство Сервия Гальбы и Тита Виния (69 г. н. э.). Так как время до этого, 820 лет от основания города, отобразили многие писатели и сделали они это с большой силой «зыка и с не меньшей прямотой. После битвы при Акции и после того, как власть была сосредоточена в одних руках, ушли те великие дарования. Одновременно стала искажаться истина, сначала по неведению государства, а вскоре из склонности к поддакиванию или, наоборот, из ненависти к власть имущим. Никто не заботился о по- томках — среди враждебных и покорных. От подхалим- сі на автора можно все же легко отвернуться, нападки и зависть, наоборот, слушают во все уши; лесть скрывает рабские убеждения, злонамерение — ложную видимость прямоты (Тацит «История», 1,1).

То, что сказано об историографии, касается, как было сказано, и других литературных жанров. Приспособленчество, идентификация с новой системой и ее представителями встречались так же часто, как и упрямая оппозиция, отвратительная лесть, просветление или уход в мифологию, историю и природу. В общих чертах осталась связь с традиционными литературными жанрами и ориентирование на классические образцы, будь то августовской эпохи или более архаизированного стиля Катона Старшего или Саллюстия.

Кроме историографии и биографии явный расцвет переживали прежде всего эпос, трагедия, эпиграмма, сатира и философский трактат, хотя при этом редко достигался уровень поздней республики или эры Августа.

^ Во многих областях литературы наблюдались ритори- зация и индивидуализация, и они являлись характерными признаками развития при принципате вообще/ Если при Тиберии исторический труд Альбия Кремуция Корда был сожжен по постановлению сената, потому что автор прославил Брута и Кассия как последних римлян, то немного позже Белей Патеркул опубликовал двухтомную римскую историю, где коротко описал времена Республики, а настоящее более подробно и не делал никакой тайны из своей зависимости от Тиберия. Ориентирование на практику преобладало в широко распространенном вплоть до средневековья собрании «Достойных упоминания деяний и высказываний» Валерия Максима. В 94 различных рубриках автор перечислил в морализаторском стиле образцовые или отвратительные манеры поведения. Противопоставляя римские и чужеземные примеры, он предлага ет подборку материала для всевозможных риторических и педагогических случаев и одновременно в мпзяике образцов поведения пример для разгадки истории.

Н других риторических нормах выдержана не полностью сохранившаяся < История Александра Великого Македонского» Квинта Курция Руфи, которая была написана и середине 1 в. н. э. Интерес к фигуре великого македонца возобновился в Риме со времен Помпея и Цезаря. Для произведения в жанре развлекательной литературы для широкого круга читателей не были чужды драма - I и чес кие и эффектные средства.

При принципате Нерона появилось большое количество литературных произведений, но-довольно часто они показывали, как были далеки от действительности не ропо иск ого Рима. Это относится к рано у мершему в 62 г. н. э. I '''рсию, шесть сатир которого с энтузиазмом приветствовались современными литераторами. Со своим непривычно искусственным языком, прерывавшимся явными вуль- ирїимами, стихи нередко непонятны и манерны; образцом для Персня был Гораций, по содержанию он стремился передать стоические и популярно-филосоїінжие учепим в цветистой форме и часто в неожиданных структурах.

«Фа реалии» Лука на изображали историю в этической форме Однако как он ни хотел формально подражать Иергилию, Лукан прославлял не Акции, а Фарса л, не победителя Цезаря, а побежденного Катона. «Мое стихотворение относится к гражданской войне на нивах Эматии, которая была больше, чем только гражданская война. Оно рисует, как преступление получило законную силу, как парод повернул свою победоносную руку против собственного сердца, как родственники воевали друг с другом, как под одинаковыми орлами легионов войско враждебно бросалось на войско и римское копье vrnn-л-эя поднималось просив римского копья». «Фарса. :ии» показательны для духовной и политичес- кой напряженности нероновского времени. Тогда как во вступлении отражаются большие ожидания от молодого принцепса, надежды на золотой век и на справедливого государя, то впоследствии трагическим героем становится Катон: «Такова была сущность Катона, такова была его путеводная нить: соблюдать меру, хранить границы и думать, что он родился не для себя, а для всего мира» (II, 380-383).

В отличие от Вергилия Лукан в своем эпосе отказался от привлечения мифологии. Очень редко и издалека боги вмешиваются в происходящее; не они определяют своими спорами человеческие судьбы, их в первую очередь преследует трудно распознаваемая сила Рока и Судьбы. «Я вынужден изложить причины этого насильственного события, и передо мной стоит громадная задача спросить, что побуждает людей к безрассудным войнам, что изгоняет мир с земного шара. Это была цепь бед, злого рока, возникшая из зависти Фортуны. Это произошло потому, что стоящим у власти отказал здравый смысл, и Рим не мог больше уже держать собственного величия. Наступит время, когда придет конец Света и остановит столетия, тогда снова наступит первородный хаос: так как свет звезд упадет в море, Земля не захочет больше расширить свои берега, океан выйдет из них, Селена окажет сопротивление своему брату, откажется от поездок на своей колеснице по ночному небу и потребует для себя день — и мир утратит свою гармонию».

По форме, выбору материала, живости изложения Гай Петроний Арбитр (ум. в 66 г. н. э.) взорвал все ранее существующие критерии. Его большой авантюрный роман «Сатирикон», который был подразделен на многочисленные вставные части, как, например, знаменитый «Пир Три- мальхиона», в первый раз в центр событий ставит вольноотпущенников и рабов. Невзирая на все преувеличения и карикатуры, пародийные и сатирические элементы, про- и введение является неисчерпаемым источником менталитета и психологии редко представленных в литературе слоев.

Пример из «Пира Тримальхиоиа» может это пояснить. Из разговора вольноотпущенников будут процитированы взгляды Эхиона на предстоящие выборы и на его принципы воспитания (Эхион является изготовителем попон и рабочей одежды): «... Да вот еще: есть у меня предчувствие, что Маммея нам скоро пир задаст, — там-то уж и мне и моим по два динария достанется. Если он это сделает, то отобьет у Норбана все народное расположение: вот увидите, что он теперь обгонит его на всех парусах. Да и вообще, что хорошего нам сделал Норбан? Дал гладиаторов грошовых, полудохлых, — дунешь на них, и повалятся; и бестиариев видывал я получше; всадники, которых он дал убить, — точь-в-точь человечки с ламповой крышки — сущие цыплята; один — увалень, другой — кривоногий; терциарий-то! — мертвец за мертвеца с подрезанными жилами... Мне кажется, Агамемнон, ты хочешь сказать: «Чего тараторит этот надоеда?» Но почему же ты, записной краснобай, ничего не говоришь? Ты не нашего десятка; так вот смеешься над речами бедных людей. Мы знаем, что от большой учености свихнулся...». Потом Эхион рассказывает о своем сыне, предполагаемом ученике Агамемнона: «Кроме того, начал он уже греческий учить, да и за латынь принялся неплохо, хотя учитель его уж слишком стал самодоволен, не сидит на одном месте. Приходит и просит дать книгу, а сам работать не желает. Есть у него и другой учитель, не из очень ученых, да зато старательный, который учит большему, чем знает. Он приходит к нам обыкновенно по праздникам и всем доволен, что ему ни дай.

Недавно купил я сыночку несколько книг с красными строками: хочу, чтоб понюхал немного права для ведения домашних дел. Занятие это хлебное. В словеснос- ти он уж довольно испачкайся Ясли право ему не понравится, я его какому-нибудь ремесчу обучу; отдам, например, в цирульники, в глашатаи или, скажем, в стряпчие. Это у него одна смерть отнять может. Каждый день я ему твержу: «Помни, первенец, все, что зубришь, для себя зубришь. Посмотри на Филерона, стряпчего: если б он не учился, давно бы зубы не полку положил. Не так давно еще кули на спине іаскал, теперь против самою Норбана вытянуть может. Наука — это клад, и искусный человек никогда не пропадет» (Петроний «Сатирикон». М., 1957, с. 139—140. Перевод Б. Ярко).

Автор «Сатирикона» был «законодатель общественных вкусов-» нерсіювсісого двора, человек, диктующий моду в придворных кругах, тем не менее не поглощенный жизненными наслаждениями и, если нужно, мог прекрасно проявить себя, например, как проконсул Вифинии. Нет для пего ничего более характерного, чем способ его смерти; с полным самообладанием он вскрыл себе вены, несколько раз попросил перевязать себя и, наконец, умер с невозмутимой иронией под аккомпанемент ьеселых несен. Псфоний является представителем нового бытия, которое объединило изысканное наслаждение с трезвым взглядом на повседневную действительность, рациональный анализ мира и жизненных ценностей, а также полную внутреннюю свободу

Полной противоположностью во многих отношениях является приписываемая Сенеке трагедия «Октавия», которая живописует судьбу и гибель бывшей замужем за Нероном дочери Клавдия. Эта трагедия показывает бессилие отдельного человека и всемогущество абсолютного правителя, и все это независимо от личных качеств.

О Луции Аннее Сенеке (4 г. до н. э. — 65 г. н. э.), сыне оратора, уже шла речь при других обстоятельствах. Вне всяких сомнений Сенека Младший бт.тл ра {посторонним писателем, оратором и философом неронок- ской >гн>\и и одновременно придворным, пережившим все взлеты и падения іакого.положения: с41 по49 г.

н. ). при Клавдии — ссылка на Корсику, потом при заступничестве Агриппины — возвращение и назначение воспитателем Нерона, с 54 по 62 г. н. э. — ведущая роль в политическом руководстве империи, уход на вынужденный достойный покой и, наконец, в связи с заговором 1 Іизона самоубийство.

Центром его творчества являются философские труды «Диалоги» и «Письма к Луцилию», в обоях случаях проблемы этики. В «Диалогах» Сенека обсуждает вопросы собственного существования, в «О счастливой жизни» — философское обоснование образа жизни достигшего большого богатства государственного деятеля, в «Об отдыхе» — свое отвращение к общественной жизни. При всем этом обогащенный эклектикой стоицизм с выраженной гуманистической и космополитической тенденцией, позиция, которая объясняет, почему позже Сенека был принят христианскими авторами и удостоился предполагаемой переписки с апостолом Павлом.

В 88-м письме к Луцилию Сенека так описывает специфику современной философии: «Подумай, сколько времени у тебя похищает телесное недомогание, сколько общественные, сколько домашние дела, сколько ежедневные происшествия, сколько сон. Измерь время своей жизни: для столь многого его не хватит. Я говорю о свободных искусствах: но и философы, сколько излишнего тащат они с собой, как много того, что неприменимо в жизни. И они тоже распространялись о делении на слоги, об особенностях союзов и предлогов, хотели не отставать от грамматиков и геометров. Все излишнее из их учений они перенесли в свои. А успех в конечном результате тот, что они лучше умеют говорить, чем жить».

В своем 90-м письме он противопоставляет этому пер- посгспенныс, на его взгляд, задачи философии: -Что тіл требуешь от нее подобные пустяки? Посмотри: ее задача и искусство — изображение самой жизни; все остальные искусства находятся под ее властью! Ибо кому служит жизнь, тому служит и все, что украшает жизнь. Однако она нацелена только на счастливую жизнь: туда она ведет, туда она открывает пути. Она показывает, что настоящее, а что кажущееся зло, она освобождает дух от тщетности, дает ему истинное величие, ставит на место раздутое и зиждившееся лишь на пустой видимости и не терпит незнания разницы между величием и надутостью. Предметом ее учения является вся природа, а также ее собственная. Она дает сведения о сущности богов, о подземном царстве, о домашних богах и гениях, которые принадлежат ко второму классу божественной сущности, где они живут, что делают, что знают и чего хотят. Это святыни, на которые она молится, откроют не только храм отдельной общины, но и беспредельные жилища всех богов и сам мир, истинные изображения и истинный лик которых она выставляет на обозрение духу».

Кроме подобных далеко идущих мыслей, у Сенеки встречаются обыденные размышления и факты, которые относились к людям на все времена, такие, например, как: «Нигде нет того, кто есть повсюду», и не менее правильные слова о времени: «Все, Луцилий, нам чужое, только время принадлежит нам: только это быстротечное и легко пролетающее благо дала нам природа в собственность. И так велика глупость смертных, что получатель небольшого и незначительного благодеяния, которое в любом случае заменимо, считает себя должником: никто однако не считает себя должником, если получил время, хотя оно является единственным, что благодарный не может возместить» («Письма к Луцилию», I. 3).

Не меньшее внимание привлекли трагедии Сенеки, которые оказали большое влияние на европейскую драму и, между прочим, были переведены Лессингом. И в них также заметны те противоречия, которые были свойственны Сенеке: «Тот же самый человек, который, как никто в Риме, ненавидит гладиаторские бои, как трагический поэт купается в крови, наслаждается ужасным, позволяет свирепствовать ненависти, подстрекает зло; внезапно наряду с этим обнаруживается душевное благородство и простота, святость и спасение от страданий и мыслей о смерти с воистину трагической силой. Сенека — человек крайностей, противоречий, и испанец в нем мешал стоическому мудрецу жить так, как он проповедовал» (О. Вайнрайх «Римская сатира». Цюрих, 1949).

Во времена Флавиев на передний план выдвинулись другие формы и содержание. Кроме уже упомянутых книг Плиния Старшего, Квинтилиана и Фронтина, в стихотворениях, сочиненных к какому-либо случаю, Стация «Леса» ощущаются не только придворные компоненты, но и характерные личные поэтические черты. В соединении личных ощущений страдающего бессонницей больного с традиционными образами мифов, с определенным маньеризмом, но и с живыми картинами природы, его поэзия обладает индивидуальными чертами. Большое расстояние отделяет стихи от непосредственных и жизненных высказываний Катулла, но именно поэтому они характерны для лирики того времени:

За какое преступление, кроткое дитя богов, я заслужил или за какую ошибку я, бедный, один о, сон, лишен твоих даров? Молчат все животные, птицы, дичь, и

вершины со своими изгибами подражают утомленному сну, даже упрямые реки не так шумят. Останавливается зыбь озер,

и дремлет море, прислонившись к земле: в седьмой раз возвращаясь, видит Феб, что мои больные веки открыты; и факелы Этны

с Пафа взирают па меня, и мимо меня проходит супруга Тифона, с состраданием орошает меня холодным бичом.

(«Леса», 5,4)

Если посмотреть на отдельные литературные жанры то можно сделать вывод, что римский эпос переживал расцвет. Нужно упомянуть еще риторические эпичсскис произведения Станин «Фиванец» и «Ахилл», первое из них описывает битву за Фивы, а второе, незаконченное, историю Ахилла до отправления в Трою. Рядом стоят "Пуни ки», большой эпос о второй Пунической воине Сидня И га лика и «Лргонавтика» Вапсрия Флакка. Этот высокохудожественный, гоже незаконченный люс описывает путешествие аргонавтов Т)

Марциал (40—(04 гг. н. э.,> родился и испанском городе Ьибилис. В возрасте 22 лет он приоыл в Рим, чтобы добиться успеха в качестве литератора. Однако в течение долгих лет он пробыл клиентом богатого покровител.'т, претерпев много унижений: -Ранним утром, дрожа от холода, должен я тебя приветствовать, по вязкой грязи идти за твоими носилками, а позже в десятом часу, усталый, я должен провожать тебя до терм Агриппы. Разве я заслужил, Фабиан, быть в твоей свите новичком?»

Марциалу мало помогло то, что он усердно старался заслужить благосклонностьпринцепсов от Тита до Адриана, причем особой лестью он окружил Домициана. Хотя Марциал поднялся до всаднического сословия, он не добился ни богатства, ни полной независимости, к которой так долго стремился. В конце концов он вернулся в Биби- лис, где ему богатая покровительница подарила небольшое поместье.

Несмотря на трудные жизненные условия, Марициал стал непревзойденным мастером латинской эпиграммы. Его более 1 500 эпиграмм всегда находили живой отклик; круг его почитателей был весьма велик, только в Германии от Грифиуса и Лессинга до Гете.

В своем творчестве Марциал дает яркое, но одностороннее изображение римского общества при принципате: патроны и клиенты, охотники за наследством и тунеядцы, выскочки и щеголи, пьяницы и проститутки, влюбленные и нищие, любители попировать и прелюбодеи, красивые мужчины и болтуны, педерасты и декламаторы, отравительницы и колдуны, расточители и попрошайки, артисты, поэты, врачи, адвокаты, возницы, учителя, акробаты, гладиаторы, воры, аукционисты — на всех проливают яркий свет эпиграммы Марциала. Довольно часто эти миниатюры иллюстрируют нравственную деградацию римского общества при принципате.

Но великий эпиграммист запечатлел и другое: он воскрешает в памяти сцены из римской истории и героические деяния, описывает деревенские поместья и курорты, статуи Приапа и многое другое. Он сочинял свадебные стихотворения, назидания, некрологи, прославляющие стихи, критиковал сексуальные извращения и непристойности, а также плагиаторов и соперников, но не был чужд и самокритике. Марциал призывал не только к наслаждению жизнью, но и к умеренности:

Вот что делает жизнь вполне счастливой, Дорогой Марциал, тебе скажу я: Не труды и доходы, а наследство; Постоянный очаг с обильным полем, Благодушье без тяжб, без скучной тоги, Тело смолоду крепкое, здоровое, Простота в обраіценьи с друзьями,

Безыскуственный стол, веселый ужин, Ночь без пьянства, зато и без заботы, Ложе скромное без досады нудной, Сон, в котором вся ночь как миг проходит, Коль доволен своим ты состоянием, Коль смерть не страшна и не желанная.

(Перевод Ф. Петровского)

_ Несмотря на формальные слабости и некоторые стилистические недостатки, римская сатира в лице Ювенала (60—130 гг. н. э.) еще раз достигла своей кульминации. Кажется правдоподобным предположение, что Ювенал сначала был оратором и только во второй половине жизни при Траяне и Адриане начал писать стихи, наполненные саркастическим пессимизмом и патетическим отвращением к его окружению. Темы его 16 сатир не новые: общий упадок общества, корыстолюбие, погоня за наследством, сексуальные извращения, полемика против женщин и брака, продвижение вольноотпущенников, убожество интеллектуалов, заносчивость военных и горечь клиентов и тому подобное. Наоборот, новым является тон и сила агрессивных обвинений:

С самой потопа поры, когда при вздувшемся море Декалион на ладье всплыл па гору, судьбу пытая, И понемногу согрелись дыханием размякшие плечи И предложила мужам обнаженных девушек Пирра, Все, что пи делают люди, -- желания, страх, наслажденья, Радости, гнев и раздор, — все это начинка для книжки. Разве когда-нибудь были запасы пороков обильней, Пазуха жадности шире открыта была и имела Наглость такую игра? Ведь нынче к костям не подходят, Взяв кошелек, но, сундук на доску поставив, играют. Что там за битвы увидишь при оруженосце-кассире? Есть ли безумие хуже: сто тысяч сестерциев бросить И не давать на одежду рабу, что от холода дрогнет?

Кто из отцов воздвигал столько вилл, кто в домашнем

обеде

Семь перемен поедал? Теперь же на самом пороге Ставит подачку, — ее расхищает толпа, что одета в тоги...

(Сатира I, 80. Перевод Д. Недовича и Ф. Петровского).

Многие стихи Ювенала однозначно стоят на позициях старой критики падения нравов и снова восхваляют добродетель и благородство, но сарказм женоненавистника направлен также против представления об идеальной женщине и против ее вызывающей аристократической спеси:

Ты из такой-то толпы ни одной не находишь достойной? Пусть и красива она, и стройна, плодовита, богата, С ликами древних предков по портикам, и целомудра. Больше сабинки, что бой прекращает, власы распустивши, Словом, редчайшая птица земли, как черная лебедь, — Вынесешь разве жену, у которой все совершенства? — Пусть венусинку, по лучше ее, чем Корнелию Гракхов Мать, если она с добродетелью подлинной вносит Высокомерную гордость, в приданом числит триумфы. Нет, убери своего Ганнибала, Сифакса и лагерь, Где ОІІ разбит; убирайся, прошу, ты со своим Карфагеном!

(Сатира VI, 161. Перевод Д. Недовича и Ф. Петровского).

Хотя многое в этой полемике может показаться односторонним и эксцентричным, некоторые из лучших сти- хои Ювенала и выразительные риторические формулировки с ранних пор получили всеобщее признание, и даже некоторые его изречения вошли в поговорку: «хлеба и зрелищ», «в здоровом теле dv.v здоровый» или «трудно не писать сатир», которые навеки связали имя Ювенала с сатирой.

Плиний Младший (61 —1 12 гг. н. э.) принадлежал, по

мнению В. Отто, к людям, «которые подчиняются и покоряются, если им кажется, что они достигнут этим выгоды и безопасности, и только мертвому льву выказывают свое мужество и дают ему пинки, чтобы скрыть свое жалкое поведение» («История жизни Плиния Младшего», 1919 г.). Хотя Плиний Младший благодаря расположению Домициана сделал блестящую карьеру, он сумел от нее дистанцироваться и добиться дружбы и доверия Траяна. Он не был ни оригинальным, ни глубоким мыслителем, но как представитель посредственности сумел широко разрекламировать официозную стилизацию нового принципата в своем панегирике Траяну 100 г. н. э. «Это истинная забота принцепса и даже бога мирить ревнивые города, усмирять протестующие народы и не столько царственным приказом, сколько разумом, принимать решительные меры против несправедливости чиновников, делать непроисшедшим то, что не должно было произойти, наконец, быстрее, чем самая быстрая звезда, все видеть, все слышать и, как бог, сразу же приходить на помощь, отвечая на призывы, раздающиеся со всех сторон! Так я представляю себе задачи, которые отец всего мира улаживает своим указанием, если опустит свой взор на землю и заинтересуется судьбами людей и причислит их к своим божественным обязанностям!»

Свою благодарность за предоставление ему права трех детей оставшийся бездетным Плиний сформулировал так; «Какую радость ты мне доставил, мой господин, я не могу выразить словами... Я достиг высочайшей цели моих желаний: в начале своего благословенного правления ты доказал мне, что хочешь ввести меня в круг твоей особой милости. И тем больше теперь желаю я детей, которых хотел в печальные дни прошлого: мои два брака да ют тебе доказательство этого. Только боги распорядились лучше: они оставили твое добросердечие. И я хочу быть отцом лини» тогда, когда мог жить с чувством уверенности и безмятежного счастья» (Письма, 10, 2).

Какими бы проникновенными ни казались современному читателю подобные отрывки его писем, как исторические источники «Панегирики» и десять книг «Писем», среди которых находится переписка с Траяном и его ответы, представляют большое значение. Так как письма знакомят не только с проблемами римского высшего слоя, но и с проблемами провинции.

Именно запросы Траяну, которые посылал Плиний, будучи легатом Августа < консульской властью в провинциях Вшриния и Понт, освещают слабости и финансотле заботы городов этого региона. Чтобы их устрашить, Пли пий с его опытом по руководству больших касс был бе і УСЛОВНО подходящим человеком, и,-несмотря на его ограниченность, неуверенность и несамостоятельность, он всег да оставался усердным, преданным и корректным. Как показывает письмо об обращении с христианами, которое будет подробнее обсуждено позже, он заботился о собл юли НИИ справедливости, насколько это было возможно в памких законов, а также о корректном и разумном обращении с обвиняемыми.

R переписке Плиния Мтадшего встречается и Тятгит <*>S— > >о гг я. т), величайший историк Рима В сжатой форме введения к своей «Истории» он свидетельствует о том, что «начало моему восхождению по пути почестей положил Веспасиан, Тит умножил их, а Домициан возвысил меня еще больше...» Как и Плиний Младший, он сделал карьеру при Домициане, потом в апологетической форме при «плохом» принцепсе защищал послушание и сдержанность, тем не менее убедительно дискредитировал Домициана. Принципаты Нервы и Траяна Тацит встретил с большим ожиданием, потом, однако, познакомился с имманентными структурами политической системы.

і .щит ю/ке успешно ui.jLi упал как оратор. В 07 і. и. і.

он произнес речь, посвященную памяти Вергилия Руфа, три года спустя участвовал в большом процессе по взяткам против Мария Приска. Высшими точками его карьеры были должность консула-суффста в 97 г. н. э. и наместничество в Азии в 112/113 гг. н. э.

В 98 г. н. э. Тацит опубликовал «Агриколу», своеобразное похвальное слово своему тестю, которого он представил примерным наместником и настоящим завоевателем Британии, но и не в последнюю очередь жертвой тирании Домициана. Тацит надеялся, что его маленькое произведение, «задуманное как воздаяние должного памяти моего тестя Агриколы, будет принято с одобрением или во всяком случае снисходительно; ведь оно — дань сыновней любви» (Тацит. Санкт-Петербург: «Наука», 1993, с. 314). Разумеется, он достиг того, что утверждал в конце своего похвального слова:

«Все, что мы любили в Агриколе, чем восхищались в нем, остается н останется в душах людей, в вечном круговращении времени, в славе его деяний; много выдающихся людей древности поглотило забвение, как если бы они были бесславными и безвестными; но Агрикола, чей образ обрисован и запечатлен для потомства, пребудет всегда живым» (Там же, с. 137).

Как в «Агриколе» Тацит дополнил свое похвальное слово длинным экскурсом о Британии и ее оккупации и сопроводил обзором политического и духовного климата ужасного правления Домициана, так и в появившейся в том же году «Германии» он не ограничился голым изложением доступного ему этнографического материала. И здесь произведение носит личный отпечаток; Домициан снова дискредитирован, германцы идеализированы, чтобы показать приходящим в упадок римлянам достойные подражания формы жизни:

«Так ограждается их (женщин) целомудрие, и они живуг, не зная порождаемых зрелищами соблазнов, не развращаемые обольщениями пиров. Тайна письма равно неведома и мужчинам, и женщинам. У столь многолюдного народа прелюбодеяния крайне редки; показывать их дозволяется незамедлительно и самим мужьям: обрезав изменнице волосы и раздев донага, муж в присутствии родственников выбрасывает ее из своего дома и, настегивая бичом, гонит по всей деревне; и сколь бы красивой, молодой и богатой она ни была, ей больше не найти нового мужа. Ибо пороки там не смешны, и развращать и быть развращенным у них не называется идти в ногу с веком. Но еще лучше обстоит с этим у тех племен, где берут замуж лишь девственниц и где, дав обет супружеской верности, они утрачивают надежду на возможность вступления в новый брак... Ограничивать число детей или умертвлять кого-либо из родившихся после смерти отца считается среди них постыдным, и добрые нравы имеют там большую силу, чем хорошие законы где-либо в другом месте» (Там же, с. 345).

Временная аттрибуция уже упомянутых «Диалогов об ораторах» спорна.

В своей частично сохранившейся «Истории», законченной около 110 г. н. э. и отображающей промежуток времени между 69 и 96 гг. н. э., Тацит обращается к традиционной анналистической форме римской историографии. Содержание этого труда и его основные акцепты сам Тацит изложил следующим образом: «Я приступаю к рассказу о временах, исполненных несчастий, изобилующих битвами, смутами и распрями, о временах свирепых даже в мирную пору. Четыре принцепса заколоты; три гражданские войны, множество внешних и еще больше таких, что были одновременно и гражданскими и внешними, \'дачи на Востоке и беды на Западе — Иллирия объята вол- пением, колеблю і ся провинции Галлии, Британия покорена и тут же утрачена, племена сарматов и свебов объединяются против нас, растет слава даков, ударом отвеча- ницих Риму на каждый удар, и даже парфяне, следующие за шутом, надевшим личину Нерона, готовы імягься гл оружие. На Италик; обрушиваются беды, к^ких она не знала никогда или не видела с незапамятных времен: цветущие побережья Кампаньи, где затоплены морем, где погублены под лавой и пеплом; Рим опустошают пожары, в которых гибнут древние храмы, горит Капитолий, подожженный руками римских граждан. Поруганные древние обряды, оскверненные брачные узы; море покрыто кораблями, увозящими в изгнание осужденных, утесы красны от крови убитых. Еще яростнее бушует злоба в самом Риме, — все вменяется в преступление: знатності., богатство, почетные должности, которые человек занимал или от которых отказался, наградой добродетели — неминуемая гибель. Плата доносчикам вызывает не меньше негодований, чем их преступления. Некоторые из них за свои подвиги получают греческие и консульские должности, другие управляют провинциями императора и вершат дела во дворце. Они распоряжаются по своему произволу, внушая каждому ужас и ненависть. Рабов подкупами и угрозами восстанавливают против хозяев, отпущенников — против патронов. У кого нет врагов, того губят Друзья.

Время это, однако, не вовсе было лишено людей добродетельных и оставило нам также и хорошие примеры. Были матери, которые сопровождали детей, вынужденных бежать из Рима; жены, следовавшие за мужьями; друзья и близкие, не отступившиеся от опальных; зятья, сохранившие верность попавшему в беду тестю; рабы, чью преданность не могли сломить даже пытки; благородные мужи, достойно сносившие несчастья, стойко встречавшие смерть подобно прославленным героям древности. Мало того, что на людей обрушились бесчисленные бедствия; небо и земля полны были чудесных явлений: вещая судьбу, сверкали молнии, и знамения - радостные и печальные, смутные и явные — предрекали будущее Словом, никогда еще боги не давани римскому народу более ясных и более ужасных свидетельств, что дело их - не заботиться о нас, а карать» (там же, с. 385—386).

Законченное и раннеалриановекое время произведение «Анналы о кончине божественного Августа» Тацит обосновал так: «...По о древних делах народа римского, счастливых и несчастливых, писали прославленные историки; не было недостатка в блестящих дарованиях и для повествования о времени Августа, пока их не отвратило от этого все возрастающее пресмыкательство перед ними. Деяния Тиберия и Гая, а также Клавдия и Нерона, покуда они были всесильны; из страха перед ними были излагаемы лживо; а когда их не стало — под воздействием оставленной ими по себе свежей ненависти. Вот почему я намерен, в немногих словах рассказав о событиях под ко неп жизни Августа, повести в дальнейшем рассказ о принци пате Тиберия и его преемников, без гнева и пристрастия, причины которых от меня далеки» (Там же, с, 7).

Римская историография, включая сенаторскую историографию Тацита, носила отпечаток традиционных категорий и норм оимского ведущего слоя. Даже она была инструментом общественной и, политической; легитимизации; моральные и политические принципы всегда были тесно переплетены. Не случайно первая фраза «Агрико- лы» указывает на задачу «сообщить потомкам о деяниях и правах знаменитых людей». Эти связи, с одной стороны, привели к силе инерции и преемственности образцового поведения, к изолированию и обязательности классических примеров, с другой же стороны к поляризации исторического приговора на крайности — честь и презрение. В обожествлении «хорошего» и в предании проклятью памяти «плохого» принцепса эта тенленпия пли ^ииииппщр Hi'"! гг:;::а .л последний взлет.

ОриснтKj ч'иакис действия в настоящем на великиепрн- меры прошлого, а также па приговор будущего были традиционными. Тацит, однако, в оценках своей историогра-' фии гораздо более решительно и последовательно принимает во внимание силу и воздействие разных временных измерений. Правда, и для него классическая Римская Республика представляла не только фон деяний, нравов и поведения, но и фон самой историографии («Диалоги об ораторах»). Однако одновременно он сознавал, что условия политического я морального бытия, как и историография, определяются настоящим. Он отчетливо видел, что нормы и нравы могут устаревать, и поэтому для историка очень важно понимать условия своего времени:

«Я понимаю, что многое из того, о чем я сообщил и сообщаю, представляется, возможно, слишком значительным и недостойным упоминания; но пусть не сравнивают наши анналы с трудами писателей, излагавших деяния римского народа в былые дни. Они повествовали о величайших войнах и взятии городов, о разгроме и пленении царей, а если обращались к внутренним делам, то ничто не мешало им говорить обо всем, о чем бы они не пожелали: о раздорах между консулами и трибунами, о земельных и хлебных законах, о борьбе плебса с оптиматами; а наш труд замкнут в тесных границах и поэтому неблагодарен: нерушимый и едва колеблемый мир, горестные обстоятельства в Риме и принцепс, не понимавший о расширении пределов империи. И все же будет небесполезно всмотреться в эти незначительные с первого взгляда события, из которых нередко возникают важные изменения в государстве.

Всеми государствами и народами правит или народ, или знатнейшие, или самодержавные властители; наилучший образ правления, который сочетал бы и то, и другое, и третье, легче превозносить на словах, чем осуществить на деле, а если он и встречается, то не может быть долговечным. Итак, подобно тому как некогда при всесилии плебса требовалось знать его природу и уметь с ним обращаться или как при власти патрициев наиболее искусными в ведении государственных дел и сведущими считались те, кто тщательно изучил образ мыслей сената и оп- тиматов, так и после государственного переворота, когда Римское государство управляется не иначе, чем если бы над ним стоял самодержец, будет полезным собрать и рассмотреть все особенности этого времени, потому что мало кто благодаря собственной проницательности отличает честное от дурного и полезное от губительного, а большинство учится этому на чужих судьбах.

Впрочем, сколько бы подобный рассказ ни был полезен, он способен доставить лишь самое ничтожное удовольствие, ибо внимание читающих поддерживается и восстанавливается описанием образа жизни народов, превратностью битв, славной гибели полководцев; у нас же идут чередой свирепые приказания, бесконечные обвинения, лицемерная дружба, истребление ничем не повинных и судебные разбирательства с одним и тем же неизбежным исходом — все, утомляющее своим однообразием. У древних писателей редко когда отыскивается хулитель, потому что никого не волнует, восхищаются ли они пуническими или римскими боевыми порядками; но потомки многих, подвергнутых при власти Тиберия казни или обесчещению, здравствуют и поныне. А если их род и угас, все равно найдутся такие, которые из-за сходства в нравах сочтут, что чужие злодеяния ставятся им в упрек, даже к славе и доблести ныне относятся неприязненно, потому что при ближайшем знакомстве с ними они воспринимаются как осуждение противоположного им» (Там же, с. 123—124).

В непосредственной связи с этим экскурсом Тацит рассказывает о событии с Кремуцием Кордом в 25 г. н. э. Именно ему Тацит вложил в уста программные слова: «Потомство воздает каждому по заслугам, и не будет не- достатка в таких, которые, если на меня обрушится капа, помянут не только К pre и ч г Брутом, но и меня» (Там же, с. 125). И потом, прямо-таки торжествуя, Тацит продолжает: «Сенаторы обязали эдипов сжечь ею сочинения, но они уцелели, гмк как списки были тайно сохранены и впоследствии обнародованы. Тем больше оснований посмеяться над недомыслием тех, кто, располагая властью в настоящем, рассчитывают, что можно отнять память даже у будущих поколений. Напротив, обаяние подвергшихся дарований лишь возрастает».

Кроме необходимых л ля историка качеств Тацита не только красноречие, искренность и непредубежденность, но и дифференцированное осознание времени, врожден ное историческое понимание существования самого историка. С формальной точки зрения Тацит был блестящим стилистом, автором, который точно схватывал характеры, сгущал сцены и атмосферу в незабываемые образы, вставлял речи, некрологи, а также слухи и инсинуак чтобы полностью завладеть вниманием читателя.

То,.что его прежде всего отличало, было рацион

НОЄ ПОНИМаНИе НОВОЙ ПОЛИТИЧеСКОЙ СИСТеМЫ. Он НС IS/.UI-

вался в судьбу отдельных приниепсов, но видел структуры принципата вместе взятые, его легитимизацию через гражданские войны, процесс.образования и утверждения власти, внутреннюю неправду, принуждение к притгсор ству и лицемерию, несоответствие между стилизацией и действительностью. Именно потому, что сам Тацит был убежден в необходимости принципата, он мог понять и обнажить его специфическую структуру власти, показать споры системы, осветить роль дома принцепса и не в последнюю очередь женщин и вольноотпущенников. Он неоднократно констатировал последствия нового порядка в психической общественной и духовной реальности оппортунизм и приспособленчество, доносительство и процессы об оскорблении величества, ущемление духовной свободы. Ему важны были не детали, а понимание логики и причті симптомов. 'Таким способом он описывал принципат и его идеологию.

Если Тацит привел к наивысшей точке традиционную анналистичсскую форму римской историографии, то в лице Гая Светония Транквилла (70—1.40 гг. н. э.) восторжествовал биографический жанр. Больший успех, чем частично сохранившееся произведение «О знаменитых мужах», приобрел сборник биографий от Цезаря до Домициана — «Жизни двадцати Цезарей». Биографии Светония построены по единой схеме, описывается происхождение, рождение, биография в хронологическом порядке, потом особенности личности и характер, политические и военные успехи, частная жизнь и в конце смерть и погребение. Иррациональная сфера предзнаменований и чудес излагается так же подробно, как анекдотические и интимные элементы. Эти биографии ни в коем случае не были деликатными, они давали многочисленную информацию и излагали неизвестные до сих пор первоисточники, например, содержание писем Августа, к которым Светоний имел доступ благодаря своей должности секретаря у Адриана.

Биографии Светония не достигли духовных вершин греческих и эллинистических предшественников, не соответствуют нормам современной психологической био- ірафии. Тем не менее они содержат самостоятельные суждения, как в случае с Домицианом, и эта новая форма удовлетворяла ожидания и потребности широкого круга читателей. Они создали школы, нашли подражателя в лице Мария Максима в его «Истории Августа», а также в лице Эйнхарда.

Подобное же сильное воздействие оказал другой исторический труд эпохи Адриана, эпитомы Флора. Он даст в двух книгах очерк истории войн римского народа до времени Августа. Таким же примечательным, как под- робности концентрированного, сильно отмеченного риторикой изложения, является тот факт, что произведение по примеру Сенеки Старшего различает как бы периоды римской истории. До Гракхов, по мнению Флора, был подъем, после них же прогрессирующий, прерываемый только замедленным развитием упадок военного могущества Рима.

Остается спорным, является ли автор этой эпитомы идентичным с поэтом Флором, который по «Истории Августа» обменивался с Адрианом стихами в псевдонародной манере:

Не хочу я играть в Цезаря,

Блуждая таскаться по Британии,

Прятаться в лесах,

Страдать от холода в Скифии.

Не хочу я играть во Флора,

Блуждая таскаться по тавернам,

Прятаться в кухнях,

Страдать от укуса круглой долгоножки.

Фронтон (105—175 гг. н. э.), учитель Марка Аврелия и Луция Вера, уже упоминался. Его ученик Авл Геллий известен своим большим сборником «Аттические ночи», смешения выписок и коротких эссе, которые в совершенно случайной манере соединяют друг с другом мозаичные камешки из различных литературных жанров. Мифологические, юридические, естествоведческие, историографические элементы встречаются здесь наряду с элементами из области истории литературы, грамматики и этимологии. Проза проста, в соответствии со вкусом времени слегка архаизирована.

Как Фронтон, Светоний и Флор, Апулей был ролом из Северной Африки (125—180 гг. н. э.). Его написанный по греческим образцам роман «Метаморфозы, или Золотой осел» рассказывает о приключениях превратившегося в осла юноши, который в конце концов был освобожден с помощью Изиды. Это основное повествование прерывается многочисленными вставками, экскурсами, баснями, короткими историями и пародиями, а также известной и любимой сказкой об Амуре и Психее.

С покорением Египта, интеграции малоазиатских царств и созданием клиентельного царства в Армении, римские принце?гсы присвоили себе почти все, что оставалось от эллинистического наследства на Востоке. Принципат для греко-эллинистической части империи означал период отказа и пользы одновременно. Отказаться нужно было от свободы, политической независимости и по меньшей мере частично от само собой разумеющейся тождественности полиса и государства как такового.

Полностью это никогда не было забыто. Павсаний, как и многие его современники, видел в римской оккупации Греции причину гибели духовной продуктивности, а александрийцы долго боролись за свой городской совет. Тем не менее с римским господством смирились и потому, что эллинистические государства уже изменили свои прежние политические структуры или по крайней мере ослабили их.

Однако этому отказу противостояло мировое влияние эллинизма, которому содействовала империя. Греческо- эллинское пространство давало не только большие духовные побуждения, как философия стоиков, не только строителей и архитекторов, как Аполлодор, но и духовный фермент оппозиции. Греческие силы были столь влиятельны в империи не столько благодаря числу сенаторов и государственных служащих, которых поставляли Греция и греческий Восток, сколько из-за духовных импульсов.

Решающим при этом всегда было отношение отдельных принцепсов. От упоения Нерона всем греческим выиграла прежде всего сама Греция, но уже при Веспасиане были отобраны новые и старые привилегии греческих го- родин. Апогеем поощрения всего греческого быпа эра Антонипов. Адриан и Марк Аврелий писали по-гречески и в большей мере думали по-гречески. Греческая литература, греческие идеи и греческие произведения искусства снова рассматривались как образцовые. Культурный обмен достиг тогда своего зенита.

Особенно тесно связаны с Римом были греческие великие ораторы 2 в. н. э. Дион Хризостом (40—112 гг. н. о. Ирод Аттик (101 — 177 гг. н. э.) и Эдий Аристид (129- 1S9 гг. н. з.). Родом из Прузы в Вифннии, Дион Хризос том уже упоминался в связи с развитием идеологии адоптивной империи. Когда-то ожесточенный противник Домициана, при Нерве ц Траяпс он приобрел большое влияние и теперь старался подвигнуть жителей городов гре чес к о го Востока к улаживанию их конфликтов и к признанию реальности империи в своих многочисленны* речах. Если в своем знаменитом «Евбейце* он ценил счастье простой жизни, то в своей призывной речи к Родосу бе:; иллюзий выявляет тс возможности, которые остались для Греции его времени; «Ваша задача другая, чем была v предков. Они могли разносторонне развивать свои способности, стремиться к правлению, помогать угнетенным, приобретать союзников, основывать города, воевать и побеждать; из всего этого вы больше ничего не можете. Вам остается ведение домашнего хозяйства, управление горо дом, предоставление почестей и наград, заседание в совете и суде и проведение праздников; во всем этом вы можете отличиться от других городов. Приличное поведение, уход за волосами и бородой, солидная походка на улице, пристойная одежда, если даже это может показаться смешным, тонкая и узкая пурпурная подшивка, спокойствие в театре, умеренность в аплодисментах: все это делает честь Вашему городу и больше, чем в ваших гаванях :: .ленах и доках, проявляемся здесь хороший древний греческий ллрак:"ср, и далее варвар, не знаюший названия города, признает, что ом находи гея и Греции, а не в Сирии иди Киликии»

Тогда как до нас дошла только одна речь Ирода Аттика, щедрого мецената Афин, «Обустройстве государства», то уроженца Мезии Элия Аристида известны 55 больших речей, среди них часто цитируемый «Панегирик Риму». «Софисты» в узком смысле слова являли собой тех блестящих ораторов, выступления которых собирали в греческих городах большую аудиторию. Их смелые импровизации или отточенные художественные речи ориентировались на аттицизм классического греческого красноречия. По своей субстанции они часто исходили от традиционных формулировок и образов; формальное мастерство преобладало над глубиной содержания. Темами часто были великие события греческой истории 5—4 вв. до н. э., и слушатели наслаждались подобными историческими реминисценциями. Они были готовы заплатить за эти полностью анахронические представления искусственного красноречия.

«Жизнь софистов» Филострата знакомит с не всегда радостным миром этих образов, определяющих духовную атмосферу. Антоний Полемон из Лаодикеи (68 — 144 гг. н. э.), например, всегда находил свою аудиторию, говорил ли он о Никейском мире 421 г. до н. э., о положении в конце Пелопоннеской войны (404 г. до н. э.) или об упреке во взятке Демосфену. Если Полемон и некоторые другие из этого круга предлагали хотя бы формальное наслаждение, то большинство софистов пользовалось только конъюнктурой этой профессии. Они все были тем более самонадеянными и много о себе мнящими,чем скромнее были их способности и ум, и, само собой разумеется, среди них царили враждебность и соперничество; превзойти конкурентов по рангу и полемизировать с ними было частью их существования.

Более широкий резонанс, чем существующие группы последователей перипатетиков, скептиков и Эпикура, получили при принципате представители стоиков. Наряду с Ареем Дидимом из Александрии, другом Мецената, Лу- цием Аннеем Корнутом, который оказал влияние на Лу- кона и Персия, Сенекой и всадником Гаем Музонием Ру- фом, важнейшую посредническую роль сыграл Эпиктет. Разбитый параличом раб из Гиераполя в Фригии после своего изгнания из Рима при Домициане продолжил преподавательскую деятельность в Эпире. Учение Эпиктета, особенно в области этики, производило большое впечатление, однако оно известно только по изданию Арриана. Его учебник по морали «Encheiridion», особенно в поздней античности и в раннем новом времени, стал одним из важнейших утешающих и назидательных произведений.

Во введении к своему учебнику Эпиктет развил некоторые из своих основополагающих учений: «Из всех вещей одни находятся в нашей власти, другие — нет. В нашей власти находятся: наше мнение, наши действия, наши желания и воздержания — короче, вся наша деятельность, которая исходит от нас. В нашей власти не находятся: наше тело, наша собственность, авторитет и положение — одним словом: нее, что не является нашей деятельностью. То, что находится в нашей власти, по природе свободно, ему ничто не может воспрепятствовать или помешать, то же, что не находится в нашей власти, является слабым, несвободным, ему можно воспрепятствовать, и оно находится под влиянием других, Итак, уясни: если ты по природе несвободное считаешь свободным, чужое считаешь своим, тогда у тебя будут только неприятности, ты будешь сетовать, волноваться, враждовать с богом и миром; если же ты считаешь своим то, что действительно твое, а чужое, наоборот, чужим, тогда ни один человек не сможет оказывать на тебя давление, никто не положит тебе что-то на пути, ты не будешь никого упрекать, никого обвинять, никто не сможет тебе повредить, у тебя не будет врагов, и ты вообще не будешь претерпевать никакого ущерба».

Эта этика соотнесения страдания и горя, самопримирения с низменным бытом столь убедительна потому, что она была идентична с философским преодолением Эпик- тета своей собственной судьбы. Трогает также и его скромность: «Никогда не называй себя философом, не говори среди людей много о философских воззрениях, но действуй в соответствии с ними».

Среди пишущих на греческом языке историков при принципате особое место занимает Иосиф Флавий. Родившийся в 37/38 г. н. э., принадлежащий к еврейской жреческой знати человек, он с юных лет занимался активной деятельностью на стороне фарисеев. Во время Иудейской войны руководил обороной Йотапаты, однако капитулировал и предсказал Веспасиану принципат. Впредь убежденный защитник иудейско-римского равенства и активный приверженец Флавиев, Иосиф зашел так далеко, что перенес на Веспасиана мессианские представления иудейства. Переселившись в Рим, он описал в своей «Иудейской войне» события между Антиохом IV и Масадом; потом в «Древностях» — время от сотворения мира до Нерона. Здесь и в других небольших произведениях значительно усилились апологетические тенденции.

161

»*? I.T.2

Аппиан (95—165 гг. н. э.) по-другому показал связь исторической ветви развития с властью Рима — урожденный александриец, который тоже переселился в Рим и там подружился с Фронтоном, получил не только римское і |>ажданское право, но и поднялся до всаднической должности прокуратора Августа. Его содержание 24 тома. Труд і мекая история» описывает историю отдельных районов иичемноморского мира вплоть до их покорения Римом. Магистральную линию представляет италийско-рим- 1 1 история, в рамках которой 13—17 книги описывают 1 » не гражданские войны от Гракхов до 36 г. до н. э. Из этой части особенно важнее тот раздел, где дается подробное описание событий между 133 и 79 гг. до н. э.

Родившийся в Никомедии в Вифинии Арриан (95— 175 гг. н. э.) совмещал административную и военную деятельность на службе империи с литературным творчеством. Поднявшийся до консула суффекта друг Адриана после 130 г. н. э. служил несколько лет наместником Кап- падокии. Он выпустил не только произведения Эпиктета, но и написал «Путешествие по Понту Эвксинскому», важнейший источник для античной географии черноморского региона, и другие маленькие теоретические и практические труды, прежде всего «Походы Александра», причем он опирался на лучшие античные источники.

Плутарх (50—120 гг. н. э.) родился в маленьком городе Хайронея в Беотии. После математического и риторического образования в Афинах и для него, как и для Апулея и Павсания, были типичны большие путешествия, которые привели Плутарха в Малую Азию, Александрию и Италию. Однако для него гораздо важнее была тесная связь с родным маленьким беотийским городом: «Я живу в маленьком городе, и чтобы он не был еще меньше, я остаюсь в нем и храню ему верность», — писал он о себе в «Жизни Демосфена». И в «Политических советах»: «Иноземцы смеются, когда приезжают в Хайронею и видят, что я занимаюсь отводом сточных вод и вывозом навоза. Но я согласен с Эпаминондом, который говорил, что не место красит человека, а человек — место, и много, чего бы я не делал для себя, я охотно делаю на службе моему городу».

Плутарх объединял в себе знание мира с верностью родине, для греческого мира он был одним из лучших примеров классического городского духа, и к нему относятся прекрасные слова Моммзена, что есть много «достаточно мощных талантов и глубоких натур, но трудно найти второго писателя, который, как он, сумел бы положить на свои произведения печать душевного покоя и жизненного » чаетья» («Римская история». Берлин, 1885, с. 232).

Несмотря на свое уважение к классической греческой культуре — Плутарх был приверженцем академии Плато- па, он не строил никаких иллюзий по поводу возможностей греческого мира. Так гласит один из его политических советов: «Отдавай себе отчет в слабости эллинского мира! Росчерк пера проконсула достаточен, чтобы отнять у тебя твою должность. Если ты, как должностное лицо твоего города, надеваешь венок, не забывай, что над твоей головой висит башмак римского наместника!»

Наряду с «.Моралиями», самым значительным из произведений Плутарха являются «Параллельные жизнеописания», собрание биографий, где сравнивается один великий грек с римлянином. В них в соответствии с теорией перипатетиков речь идет о корреляции добродетелей с чействиями. В форме изложения преобладает изобилие шекдотического. Сознательно Плутарх к этому стремился, потому что полагал, что в подобных ситуациях лучше распознаются типичные черты характера.

Так, в введении к сравнению Александра Великого с I Цпарем он пишет: «Я пишу не историю, а жизнеописание, и не в блестящих деяниях проявляются достоинства м недостатки человека, но часто незначительный поступок, слово или шутка проливают более яркий свет на характер, чем битвы с бесчисленными погибшими, столкновения огромных войск и осадные войны за большие города. Как художник добивается сходства портрета с чертами лица оригинала, в которых проявляется характер, и мало обращает внимания на остальные части тела, так и мне пусть будет позволено больше погружаться в призна- к и духовного, чтобы с их помощью создать жизнеописа- ние, а великие деяния и битвы оставить другим» («Алексії ндр», 1,2).

На сегодняшний день сохранились 22 пары биографий и к ним еще четыре отдельных жизнеописания. Конечно, в этом зеркальном сопоставлении великих греков и римлян можно увидеть греческий ответ на духовную двойственность империи, даже если некоторые сравнения часто малоубедительны, как в случае параллелей между Перик- лом и Фабием Максимом. Другие сравнения попадают в яблочко, как, например, противопоставления Александра Великого и Цезаря, Деметрия и Антония. Типичными для общего комплекса являются не только сопоставления грехов и римлян, но и классицистическая позиция для выбора Плутарха. Из 23 жизней греков только пять относятся к эпохе эллинизма. Наконец, типичной является мораль- но-педагогическая постановка целей и его вера в воодушевляющую силу исторических примеров для подражания, как это оговаривалось в начале биографии Эмилия: «Благодаря изучению истории и постоянными писаниями о ней мы готовимся к тому, чтобы вобрать в наши души память о благороднейших и испытаннейших мужах, и. если неизбежное общение с нашим окружением познако мит нас с чем-нибудь плохим, злым или неблагородным, оттолкнуть это и отвергнуть тем, что спокойно и неуклонно направить наш разум на благороднейшие образцы для подражания» («Эмилий Павел», 1,5).

Очень мало античных авторов, творчество которых оказывало бы такое большое и продолжительное влияние, как творчество Плутарха. Он наряду с Ливием заложил важнейший фундамент для основания римско-рес- публиканской традиции Европы. Со времени переводов 16 века, прежде всего Жака Амьо (1559 г.), он завораживал почти всех классиков национальных европейских литератур: Шекспира, Корнеля, Драйдена, Шиллера, Гете, Келлера и Гауптманна. Европейская историческая картина в большой мере определялась Плутархом, им была заложена основа героизации античных политиков и полководцев.

Родившийся предположительно в Магнезии в Лидии, ІТавсаний (род. около 115 г. н. э.) долгое время привлекал всего лишь небольшое внимание и вплоть до настоящего времени в большой степени недооценивался. В десяти книгах своего «Описания Греции» (приблизительно между 155 и 180 гг. н. э.) Павсаний написал не только предназначенный для практических целей путеводитель но Греции, но и произведение, удовлетворяющее также и литературные вкусы и включающее описания отдельных политиков, достопримечательностей, городов и земель. ('реди культурной эпохи, озаренной риторическим сиянием, этот дотошный и здравомыслящий автор описал все многообразие греческой земли, даже маленькие поселения, святыни, храмы и праздники, саги, мифы и необходимые для понимания исторические связи.

При этом личность автора отходит на задний план, поэтому его можно причислить не к таким асам литературной критики типа Виламовича, а к таким трезвым экспертам надписей, памятников и краеведения, как Эрнст Мейер и Кристиан Габихт. Глава из восьмой книги Пав- сап ия позволяет ощутить его мотивацию: «Мегаполис, основание которого было осуществлено аркадцами с живей шим энтузиазмом и рассматривалось с величайшими надеждами греками, лежит теперь почти весь в развали- пах, лишенный всего своего украшения и своего прежнего процветания. Я этому не удивлюсь, потому что знаю, что боги хотят постоянных перемен и что все вещи, сильные и слабые, подвержены росту и распаду, переменчивости счастья. Микены, которые возглавили греков в Троянской войне, и Ниневия, где был царский дворец ассирийцев, и беотийские Фивы, когда-то удостоившиеся гегемонии над Грецией, — что от них осталось? Первые два полностью безлюдны, название Фив сократилось до акрополя и горстки жителей. Места, которые раньше по (нн атству превосходили мир, египетские Фивы и мимий- ский Орхомен, теперь менее богаты, чем человек со скромным состоянием, а Делос, когда-то общий рынок греков, больше не имеет ни одного жителя. В Вавилоне есть еще храм Ваала, но от Вавилона, который был самым большим городом из всех, освещаемых солнцем, не осталось ничего, кроме городской стены. Но город Александра в Египте и Селевка в Оронте, основанные совсем недавно, достигли такого величия и процветания, потому что им улыбается Тихе... Так преходящи творения рук человеческих» (VIII, 33).

Среди мира, наполненного формальным блеском, экс- промтными и искусственными речами софистов, философов низкого ранга, шарлатанами и чудотворцами всякого рода, Павсаний должен был показаться человеком, державшимся особняком. Другую форму дистанцирования выбрал родившийся около 120 г. н. э. в Самосате на Евфрате Лукиан. Правда, долгое время он пробовал свои силы как оратор, предпринял много путешествий, которые привели его в Галлию, потом он снова вернулся в свой родной город. Вершиной его более позднего творчества являются сатирические диалоги богов и гетер, многочисленные мениппейские сатиры и пародии. Оценка Лу- киана всегда была спорной. Хр. М. Виланд, который переводил его, однажды констатировал: «На самом деле я не знаю, какого из древних писателей можно сравнить с ним по гению, по объединению всех видов жанров, по шутке, настроению, вкусу и элегантности, по дару придавать самым обычным и известным видам изящество и новизну, по связи всех этих средств со здравым пониманием, с разнообразнейшими знаниями, и которые может иметь только счастливая любимая музами натура» ( Лукиан. «Собрание сочинений». Берлин, 1922). Для Якоба Буркхардта он был, наоборот, «последний подлинный просветитель и совершенный безбожник, не признающий ни одной религии, что является совершенным бессердечием, а лично ядовитый субъект с безграничным самомнением» («Исторические фрагменты», 20). Каждое более короткое обобщающее описание развития и достижений искусств Римской империи сталкивается с трудностями из-за того, что нужно привести к общему знаменателю большое разнообразие различнейших жанров и сфер влияния. Ни одно описание такого рода не может претендовать на отражение всех особенностей состояния памятников.

После апогея августовской эпохи импульсы имперского господства Рима лучше всего отражались в области архитектуры. Еще Ветрувий в предисловии к «Об архитектуре» установил связь между новыми общественными постройками и величием империи: «Когда я заметил, что твоя (Августа) забота направлена не только на общее благо и на обустройство государства, но и на сооружение служащих для общих нужд общественных зданий, я подумал, что нужно написать об этом эти книги с посвящением тебе»

(I, 1,2).

К характерным чертам репрезентативных построек при иринципате особенно относится подчинение отдельных строительных элементов и архитектурных звеньев главному общему комплексу, архитектурной идее и постановке задач, которые нашли свое отражение в формуле Траяна, императорских термах, в планомерном строительстве новых городов и лагерей. Некоторые типичные конкретные точки зрения августовского времени встречаются у Ветрувия, который, например, дает советы для выбора места для форума и храмов: «После того как будут распределены боковые улицы и проложена главная улица, горожане должны обсудить выбор мест для священных зданий, форума и других служащих общественным целям мест, учитывая удобное положение и общее пользование. И если городские стены проходят вдоль моря, место, на котором должен быть сооружен форум, выбирается очень близко от гавани, если же они проходят на местности,

удаленной от моря, тогда — в центре города. "Для священных зданий богов, под покровительством которых находятся горожане, для Юпитера, Юноны и Минервы места для строительства должны быть отведены на самом высоком месте, с которого видна большая часть города, Меркурию же — на рынке, или, например, Изиде и Серапису — у складов гавани. Для Аполлона — у театра. Для Геракла в городах, где нет гимнасиев и амфитеатров, у цирка: для Марса — вне города, Венере — у гавани» («Об архитектуре», I, VIII).

Другими основными принципами в области архитек- ?) туры были соблюдение осевой симметрии, подчеркива- ) ние фронтальности, однозначное определение пределов архитектурных сооружений и не в последнюю очередь стремление к монументальности. Якоб Буркхардт считал эту цель свойственной не только поражающим своими размерами памятникам имперской архитектуры, но и для всех римских построек: «Самые простые бытовые постройки под римскими руками приобретают, если и не художественный, то монументальный характер. Принцип с самого начала строить по возможности хорошо и прочно указывает на мысль о долговечности, которой не может похвастаться наше время с его колоссальными бытовыми зданиями». Для объяснения этого феномена Бургхардт мог только констатировать, «что мировая история должна однажды иметь такой народ, который на все, что он делал, пытался наложить печать вечности... Городские стены, дороги, мосты римлян, даже если они просты по форме, отличаются тем же типом бессмертия. Понадобился тысячелетний разрушительный процесс, чтобы превратить и эти постройки в руины, которые мы сейчас перед собой видим» («Сочинения». Штутгарт, 1993).

• Стремление к монументальности наблюдается также в надгробных памятниках и памятных местах. Наблюдаемое уже ранее стремление к монументализации надгроб- пых памятников получило дальнейший импульс после сооружения мавзолея Августа. Причем именно в этом секторе преобладало разнообразие впечатляющих архитектонических форм. Они засвидетельствованы не только сооружениями вдольЛппиевой дороги или в Помпеях, но и памятниками Сен-Реми-ан Прованс и Майнца. ,<

Рис. 42. Баальбек, храм (реконструкция)

Рис. 42. Баальбек, храм (реконструкция)

Римское присутствие в провинциях еще сегодня подтверждается прежде всего в архитектуре, и не только в храмах, административных центрах, военных сооружениях, памятниках победы, триумфальных арках, кенотафах и других памятниках религиозного, политического и военного характера, но и в множестве бытовых построек всех индов, в гаванях и рынках, водопроводах и мостах, форумах и криптопортиках (подземные складские и торговые помещения), крытых рынках и судебных зданиях, термах и амфитеатрах| Двадцатитрехметровые колонны воздвигнутого в 60 г. н. э. храма Юпитеру Гелиополитанскому в

Баальбеке напоминают о римском господстве не менее впечатляюще, чем акведук Сеговии, принадлежащий к первой четверти 2 в. н. э. длиной в 730 м и высотой в 29 м, сооруженный из гранитных квадров без строительного раствора. Специфически римские арочные конструкции наложили отпечаток на городские ворота, триумфальные арки, фасады театров и водопроводы.

Для того, кто хочет получить общее впечатление об архитектурном ансамбле римского города, лучшим объектом являются разрушенные в 79 г. н. э. города Везувия, которые сейчас большей частью откопаны. Когда Гете вместе с Тишбайном в 1787 г. посетил Помпеи, он сказал следующее: «Помпеи вызывают удивление из-за своей тесноты и малой величины. Узкие улицы, хотя прямые и снабженные по краям тротуарами, маленькие домики без окон, комнаты, освещаемые только через двери. Даже общественные здания, банк у ворот, храм, вилла неподалеку являются скорее моделью кукольного шкафа, чем зданиями. Эти комнаты, галереи и проходы весело разрисованы, поверхности стен однообразны, по краям легкие, со вкусом арабески, на которых изображены дети и нимфы, в другом месте — окруженные венками из цветов дикие и ручные животные. Теперешнее запущенное состояние города, покрытого когда-то дождем из камня и пепла и разграбленного гробокопателями, указывает на влечение к живописи и искусству целого народа» («Путешествие по Италии». Неаполь, 1787 ).

Со времени продвижения раскопок «запущенное состояние» было устранено, а «теснота и малая величина» стала относительной. Образованная в 80 г. н. э. колония Венеры Корнелии Помпейской была построена на тогда еще судоходной реке Сарно, до этого это место находилось под переменным греческим, оскским, этрусским и самнитским влиянием. У подножия Везувия город с одной стороны располагал плодородными землями, а с другой — благоприятной связью с Неапольским заливом, таким образом пересекались сельское хозяйство и морская торговля. Вино из окрестностей Помпей имело хороший сбыт; им форы этого происхождения были найдены в Северной Италии и в Галлии. Из почти 20 ООО жителей, которые жили ко времени гибели Помпей, лишь небольшая часть принадлежала к богатым семьям, городские виллы их свидетельствуют о необычайно высоком уровне жизни. Преобладающая часть населения принадлежала к средним и низшим слоям.

Город, занимающий около 66 га населенной площади и который может считаться репрезентативным для процветающего средней величины города, имел все архитектурные элементы. В нем был обычный форум на месте старой агоры. На северной стороне располагался Капитолий, на котором возвышался храм Юпитеру и Минерве, по другим сторонам были большие общественные здания, Ирам Аполлону, продовольственный рынок, залы для судебных заседаний, портик для торговли текстилем, служебные помещения, евмахия, лавки и термы. В Помпеях были также два театра, один амфитеатр, гладиаторские бараки с большой, окруженной колоннами площадью для упражнений.

В августовское время произошло характерное изменение в типах постройки: преобладали критерии надежности, которые выражались в глухих внешних стенах без окон и в крепких воротах. Тогда как большая часть населения 1 Іомпей проживала в тесных жилищах, которые произве- пи такое впечатление на Гете, богатые семьи владели городскими домами типа атрия. Для них характерны два основных элемента: во-первых, открытый сверху зал атрии, вокруг которого были сгруппированы различные помещения входных частей дома, и, во-вторых, перистиль- пый ансамбль в задней части здания. Речь шла об окру- женном колоннами саде, к которому примыкали столовая, кухня, спальни, иногда также маленькая ванна.

Рис. 43. Форум Помпей, горизонтальная проекция

Рис. 43. Форум Помпей, горизонтальная проекция

Дома этого типа обеспечивали частную, замкнутую жизненную сферу в приятном окружении. Скромные фасады не препятствовали тому, чтобы атрий — первоначально центр дома — освещался ярким светом. Садовые постройки перистилем были роскошно украшены статуями, фонтанами, произведениями искусства всех видов. Ко всему этому добавлялся эффект настенной живописи, ко- торая процветала именно в Помпеях. И без того специфическая проблема представления о римской архитектуре заключается в том, что сохранившиеся руины большей частью похожи на архитектонические скелеты. У больших терм в большой степени отсутствуют цветные мраморные части, у большинства других репрезентативных зданий — определяющие когда-то элементы лепки, мозаики и инкрустации, настенная живопись и барельефы.

Рис. 44. Дом в Помпее, штриховой рисунок

Рис. 44. Дом в Помпее, штриховой рисунок

Герхард Роденвальдт считал искусство времени между Нероном и Траяном «классическим стилем» римского искусства. С этой точки зрения Колизей, арка Тита и Тра- нпа из Беневента привели к апогею римскую идею строительства. При Адриане, даже в самом Риме, последовал синтез греческих и римских традиций, который воплотился р Пантеоне: «В круглом здании Пантеона Траян оставил после себя одно из величайших творений мировой архитектуры. Он представляет единение римской конструкции и греческой декорации. Системаконструкции... состоитв том, что окруженный арками контрфорс купола поддер- живается восемью огромными колоннами.\Мы не чувствуем ничего от движения этой кирпичной конструкции, когда заходим во внутреннее помещение. Равномерной выпуклостью окружает нас пространство, целостность которого не нарушается нишами нижней части. Над ним возвышается, как будто сделанное из абстрактного материала, чудо единого купольного пространства, которое кассеты лишили всякой тяжести. Из центрального отверстия проникает свет, равномерно заполняющий пространство, и ни один луч не преломляется. Бродящего по помещению охватывает впечатление классического покоя и совершенства. Простота порождает ббльшую монументальность, когда она соответствует абсолютным пропорциям» (Г. Роден- вальдт «Искусство античности». Берлин, 1927).

Рис. 45. Пантеон, Рим, гравюра на меди

Рис. 45. Пантеон, Рим, гравюра на меди

Эпоха принципата тождественна, кроме того, расцвету скульптуры всех видов.'Города империи, а не только сам Рим были украшены множеством статуй. Не прекращалась потребность в изображениях правителей и членов дома принцепса. Политико-исторические рельефы высочайшего качества были необходимы для римских триумфальных арок И монументов, тем более для длиною в сотни метров изображений на колоннах Траяна, Антонина и Марка и, хотя и в более скромных размерах, для репрезентативных зданий и памятников городов Италии и провинций.

Тысячи надгробных памятников и плит, которые скапливались на кладбищах каждого города империи, требовали, хотя и простого, типизированного скульптурного украшения. Местные традиции стиля, границы ремесленнических возможностей и образцы эллинско-римских мотивов определяли оформление рейнских надгробий, особенно широко распространенные, начиная с времени Флавиев, «рельефы трапезы мертвых». Гораздо более высокие запросы удовлетворяли рельефы саркофагов, которые с начала 2 в. н. э. изготовлялись для представителей римского правящего слоя. Тогда как у них преобладала классическая стилизация, со времени Антонинов обнаруживается влияние так называемого народного искусства. Долгое время обычной тематикой были сцены из греческой мифологии, например, Медея, Левкиппиды, Эндимион, которые должны были свидетельствовать о высоком образовании покойного или заказчика, а также о надежде на вечную жизнь. Однако наряду с этим с ранних пор появились саркофаги с изображением битв и экземпляры специальных тематических групп.

\Смена соответствующих стилевых направлений, воздействие традиционных тенденций и форм в эпоху Юлиев — Клавдиев и Траяна, а также индивидуальных признаков при Нероне, Домициане и Адриане и, наконец, раз- витие новой техники при обработке волос и лица отражали не только изменения личных вкусов различных принцепсов, но и равным образом созданную ими стилизацию власти. >

Для понимания римской скульптуры существенным является то, что ее нельзя соответствующим образом постичь изолированно и как бы автономно. Она предполагает, как правило, принятие во внимание соответствующих архитектонических рамок, и также функциональные связи и постановки цели.

Для портретного искусства, о котором подробнее будет сказано далее, Буркхардт напомнил о других элементарных предпосылках: «Бюст и статуя имеют большое преимущество по долговечности перед нарисованными картинами, на которых нынешнее занятое человечество думает предстать перед потомками. Но и в бюстах и статуях есть так мало лестного, что римское искусство упрекали в слишком грубом и трезвом изображении действительного... Какими бы ни были оформление и одежда, остается факт, что лучшие римские портреты беспощадно и с большим жизнеощущением выражают характер и черты портретируемого» («Сочинения». Штутгарт, 1933).

Население Римской империи было зафиксировано на индивидуальности соответствующего принцепса. В отличие от мира поздней античности всеобщий интерес был сосредоточен не на абстрактном изображении правителя, а на его личности, которая в своей индивидуальности господствовала на лицевой части монет. Как показывают августовские монеты, при всем сохранении общих властных структур сказывалось и личное влияние последующих принцепсов. Августовская стилизация портрета принцепса не была догматическим решением. Во время кризиса первого года четырех императоров и при Флавиях преобладал часто вызывающий индивидуализм именно потому, что личности новых правителей должны были неос- лабно производить впечатление. Во 2 в. н. э., во время адоптивной империи, снова взяла верх основательная идеализация. Интересующиеся философией правители, такие, как Адриан и Марк Аврелий, так же мало избежали этого течения, как и квиетический Антонин. Только с Каракал- лой те застывшие формы взорвала жизненная сила, которая восторжествовала особенно в эпоху солдатских императоров.

Несколько примеров могли бы доказать эти линии развития. Вариации оформлений и стилизаций особенно велики именно в портретах принцепсов. Ни мраморный портрет Тиберия из коллекции Ни Калсберга в Копенгагене, ни портрет Калигулы из замка Фазанри не поз ВОЛЯ- JOT представить характерные черты обоих правителей, которые знакомы по литературе, настолько преобладает в обоих случаях при всем реализме тенденция к идеализации. Совсем другая ситуация была при Нероне. Его поздние изображения соответствуют совершенно новому стилю и отражают новые приоритеты: лицо правителя больше не стилизировано по классическим идеалам августовской эпохи. Оно не подавляет типичную физиогномику ожирелого молодого человека, однако обрамляет ее искусно завитой короной волос, как это соответствовало желаниям монарха, который настолько превозносил свое существование, как художника, что считал его близким к Аполлону и Гелиосу.

Реалистический портрет Веспасиана, наоборот, кажется программой, последствия которой становятся понятными, лишь если сравнить его с рафинированной стили- (ацией Нерона. Вместо эксцентричного артиста Нерона, в Веспасиане виден волевой, опытный представитель италийской буржуазии, который добился власти своими достижениями и доверием армии, человек без иллюзий, но без самонадеянности. Напряженные черты, глубокие морщины и широкий череп не скрывают происхождение но- вого правителя. Однако его портрет представляет одновременно человека, в котором есть твердость, необходимая для преодоления хаоса в государстве и обществе.

Если портреты адоптивных императоров соответствуют тем представлениям, которые близки к литературным сведениям, то разница между описаниями личности и портретом Коммода поразительна. Если там принцепс предстает проявляющейся во всей полноте, пря- мо-таки геркулесовой личностью, как убийца диких животных и гладиатор, то на портретах видна в совершенно антониновских традициях идеализированная личность. Обрамленное тщательно завитыми волосами и широкой бородой лицо со стилизированными чертами даже отдаленно не позволяет представить звериную натуру этого человека.

' От когда-то обильной римской живописи сохранилась только небольшая часть, преимущественно в городах Везувия. По ее состоянию и по обзору Витрувия можно по крайней мере догадаться о ее развитии. Судя по всему, сначала стены были расписаны разноцветными под мрамор поверхностями, карнизами, прямоугольниками, клиновидными полосами, позже появились здания, пейзажи, боги, сцены из мифологии. Еще с августовских времен появились новые тенденции: «Все то, что было позаимствовано как воспроизведение реальных вещей, теперь вследствие испорченного вкуса отвергается; ибо на штукатурке рисуют охотнее всякие чудовищности, чем натуральное воспроизведение совершенно определенных вещей. Вместо колонн ставят трубы с каннелюрами, вместо фронтонов — украшения с загнутыми листьями и завитками, кроме того, подставки для ламп держат на себе подобие маленького храма, над щипцом которого возвышаются нежные цветы с завитками, на которых бессмысленно сидят маленькие фигуры, на стеблях растений расположены полуфигуры, одни имеют голову человека, а дру- гие — животного. Такого не существует, не может существовать и не существовало» (Витрувий «Об архитектуре», VII, 5).

Так называемый четвертый стиль привел эту живопись к ее высшей точке: «Между закрытыми частями стен открываются проспекты с фантастической архитектурой, которая ведет в сумеречные дали. Колышутся занавеси, разлетаются сверкающие огни, мерцающее волнение оживляет все вплоть до движения мельчайших усиков. Дрожащая нервозная подвижность наполняет фигурки и сказочные существа, которые введены как украшающие элементы в причудливые архитектурные сооружения. Очаровательны фигурки и сцены, которые чисто декоративно рассеяны по стенам. Амуры и Психеи, кентавры и нимфы, танцовщицы и акробаты. Созданные легкими мазками кисти фантазии мгновенья, они сияют на черном или красном фоне полные грации, причудливости и юмора» (Г. Ро- денвальдт «Искусство античности». Берлин, 1927).

Но наряду с этим в Помпеях утверждались и большие фигуры, как, например, созданная незадолго до 79 г. н. э. Венера на раковине садового перистиля в Каза ди Венере, или патетическая последовательность сцен так называемого фриза мистерий из Вилла денМистери, которые изображают ритуал торжественного открытия мистерий.. Также и мозаика при принципате достигла своего художественного совершенства. Если сначала преобладали мозаики на белом фоне с простыми черными рисунками, которые изображали наряду с мифологическими сценами и морем также и повседневные мотивы, то со 2 в. н. э. появились многоцветные пейзажи, как, например, на вилле Адриана в Тиволи. Явные центры мозаичного искусства находились в Сирии и в Северной Африке. В Сирии Антония с давних пор была оживленным местом по изготовлению продукции, стиль которой носил отпечаток эллинистических традиций и отличался ярко выраженным на- турализмом изображений. Мозаика была очень распространена на виллах североафриканских крупных землевладельцев, которые украшали свои хоромы не только сценами из классической мифологии, но и живыми картинками охоты, рыбной ловли или полевых работ. Мозаика выкладывалась теперь в городах и виллах западных провинций, она встречалась на Рейне и в Британии, но своей высшей точки достигла только в репрезентативных зданиях и церквах поздней античности.

Наряду с этими основными видами искусства в Римской империи существовало обширное производство произведений искусства малых форм и художественного ремесла. Разумеется, область распространения отдельных форм была узко ограничена. Шедевры глиптики, такие, как венская гемма Августа, большая парижская камея, клавдиевская камея с рогом изобилия или ряд государственных камей, портреты принцепсов и символические фигуры на многослойном сардониксе всегда оставались ограниченными домом принцепса и верхушками общества. Обычные геммы, наоборот, получили гораздо более широкое распространение.

Подобная дифференциация имелась и в художественном ремесле в самом широком смысле. Если представители ведущих слоев пользовались дорогой серебряной посудой и драгоценными бокалами, то средние слои — продукцией мастерских по художественной обработке глины, бронзовыми статуэтками, канделябрами и предметами украшения. Среди низших слоев, наоборот, были обнаружены скромные изображения богов, терракотовые фигурки, глиняные лампы и простейшая посуда из местных мастерских для широкого употребления.

<< | >>
Источник: Карл Крист. История времен римских императоров от Августа до Константина: Историческая б-ка Бека. Том 2. — Ростов-на-Дону: Изд-во «Феникс». — 512 с.. 1998

Еще по теме Литература и искусство:

  1. Глава III ЛИТЕРАТУРА КАК ВИД ИСКУССТВА. РОДЫ ЛИТЕРАТУРЫ
  2. ГЛАВА 11 ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО
  3. МЕСТО ЛИТЕРАТУРЫ В РЯДУ ИСКУССТВ
  4. 1. Произведения науки, литературы и искусства
  5. ЛИТЕРАТУРА И ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВО
  6. Раздел первый СВОЕОБРАЗИЕ ИСКУССТВА И ЛИТЕРАТУРЫ
  7. ИСКУССТВО И ЛИТЕРАТУРА ИЗРАИЛЯ И ИУДЕИ
  8. 33. ИДЕИ ПРОСВЕЩЕНИЯ В ЛИТЕРАТУРЕ И ИСКУССТВЕ
  9. ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВО, ЛИТЕРАТУРА И ЗОДЧЕСТВО
  10. ГЛАВА 5. ПРАВА АВТОРОВ ПРОИЗВЕДЕНИЙ НАУКИ, ЛИТЕРАТУРЫ И ИСКУССТВА
  11. Просвещение, наука, литература и искусство
  12. Просвещение, литература, наука и искусство в эпоху Палеологов
  13. ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ЗА ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ НАУКИ, ЛИТЕРАТУРЫ И ИСКУССТВА Е.А. ПАВЛОВА
  14. Глава VII Важнейшие сооружения времен императора Александра II. — Памятники Крылову, Николаю I, Екатерине II. — Литература и искусство.
  15. Авторское право охраняет произведения науки, литературы (в том числе программы для ЭВМ и базы данных) и искусств
  16. ПОЧЕМУ ПРИМЕР АМЕРИКАНЦЕВ НЕ ДОКАЗЫВАЕТ СПРАВЕДЛИВОСТИ УТВЕРЖДЕНИЯ, ЧТО ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ НАРОД НЕ МОЖЕТ ОБЛАДАТЬ СПОСОБНОСТЬЮ И СКЛОННОСТЬЮ К ЗАНЯТИЯМ НАУКАМИ, ЛИТЕРАТУРОЙ И ИСКУССТВОМ
  17. Прусс И.Е.. Малая история искусств. Западноевропейское искусство XVII века, 1974
  18. § 45. Изящное искусство есть искусство, если оно казкется также и природой
  19. Б.В.Веймарн, Б.П.Виппер, А.А.Губер, М.В.Доброклонский, Ю.Д.Колпинский, Б.Ф.Левинсон-Лессинг; А.А.Сидоров, А.Н.Тихомиров, А.Д.Чегодаев. Всеобщая история искусств том пятый искусство 19 века, 1964