Свящ. Георгий Кочетков (Москва) ОПЫТ МИССИОНЕРСКО-ОБЩИННОГО ПРИХОДА

В чем состоит опыт миссионерско-общинного прихода? Я бы не хотел сейчас повторять то, что так или иначе почти всем здесь известно. К тому же я надеюсь на то, что вы после моего выступления будете задавать вопросы, даже если вам уже что-то известно из газет, изданий нашей Школы или из каких-либо иных источников.

Чтобы всерьез вести разговор о миссионерско-общинном приходе как таковом, надо говорить о его духовных основах. Имеет ли право такой приход вообще существовать в церкви? Мы ведь многие вещи в ней воспринимаем как само собой разумеющиеся, хотя должны проверять все в свете Священного писания, церковного предания, святоотеческого предания, истории церкви. Это не значит, что мы хотим, взявшись за плуг, оборачиваться назад. Просто мы должны стоять на твердом основании кафолического опыта Церкви, на основании апостолов и пророков, на которых и должен стоять каждый христианин, если он хочет быть церковным. В связи с этим я поделюсь с вами некоторыми мыслями, которые мне кажутся сейчас наиболее актуальными, хотя я понимаю, что это может вас и не задеть, и тогда будут особенно уместны любые ваши критические замечания и вопросы. Первое, что мне хотелось бы подчеркнуть в связи с этим,— это то, что в центре приходской жизни всегда должны стоять два таинства — Крещение и Евхаристия. Ибо сколько бы мы ни говорили о внебогослужебной деятельности прихода, как и о древнерусской или древнецерковной приходской традиции, мы все прекрасно понимаем, что со времен мужей апостольских в центре жизни прихода как местной церкви стояли именно эти два таинства и что все остальное имело место в связи с ними, вокруг них, как бы предполагая лишь раскрытие и исполнение той благодати, которая дается через таинство Просвещения.

Я не случайно объединил эти два таинства в одно, как это было характерно для сознания древней церкви, — в таинство Просвещения. Хотя вы знаете, что это таинство еще шире — оно включает в себя и таинство Покаяния, и таинство Крещения, и таинство Миропомазания, и Евхаристию, и даже катехизацион- ное научение как таинство Слова, если говорить в более привычной для многих терминологии. И сейчас мы не можем не признать, что Крещение, как и все, что с ним связано, неотъемлемо от целого комплекса проблем внутрицерковной жизни, являющихся, конечно, и таинственными, и благодатными, и внешними — обрядовыми, организационными и т.д. Связано оно и с миссионерской и катехизационной деятельностью. Так что миссионерство в принципе не может быть отделено от прихода. Если крещение теперь часто совершается вне миссионерского контекста, то, значит, или что-то заставляет приход так поступать, быть может, какие-то неблагоприятные внешние обстоятельства, или же это свидетельствует о некоторой редукции Православия, как говорил о. Всеволод Шпиллер. Мы с этими редукциями сталкиваемся во множестве случаев, ибо часто современные приходы не ощущают своей жизни в каком-либо миссионерском контексте.

Если же мы говорим о Евхаристии как центре приходской жизни, то всегда думаем, в первую очередь, не об обряде литургии, не о ее чинопоследовании, а о евхаристическом собрании Народа Божьего, в котором он и проявляет себя и, в известной степени, реализует себя как Новый Народ, Народ Нового Завета, как Церковь Духа Святого, Церковь Христова, Церковь Божия.

Что значит это "евхаристическое собрание"? Евхаристическое собрание, как и весь Народ Божий, включает в себя всех своих членов равным образом. Сюда входят и служащие церкви, вся церковная иерархия, сюда же входят и другие члены общины. И конечно, евхаристическое собрание — это община. Но, повторяю, в эту общину входят все, и входят все равно. Это важнейшая ценность — равенство всех людей перед Богом, и она особым образом реализуется в Церкви или, во всяком случае, должна в ней реализовываться.

Но я думаю, что не случайно для многих православных людей понятие прихода и понятие общины не вполне тождественны. И мы знаем из истории церкви, что первоначально в ней существовали общины, а потом появились приходы. Первоначальные местные приходы как правило совпадали с местной общиной — вначале, пока это были парикии. Но со временем эти по- нятия все более разворачивались и расходились. Сейчас мы страдаем от того, что общины, известные нам на сегодняшний день в церкви, не являются тем, чем являются в ней же приходы, во многом они даже противоположны.

Этот вопрос не однажды обсуждался. Слава Богу, теперь, через пять лет после начала последовательного, глубокого обсуждения этих проблем, мы уже можем указать и на посвященную этому вопросу литературу. В первую очередь я имею в виду издания Свято-Филаретовской высшей школы, а также работу нашего Преображенского братства в связи с ежегодными его собраниями на Преображение, каждое из которых было в принципе посвящено именно этой проблематике. Это обсуждение привело к более глубокому изучению экклезиологических проблем, и поэтому не случайно ровно год назад проходила международная конференция, посвященная 100-летию со дня рождения о. Николая Афанасьева2, также не случайно нам приходится заниматься переводами сочинений митрополита Пергамского Иоанна (Зизиуласа)3, не случайны и другие связи нашей Школы и нашего Братства с крупнейшими учеными и богословами, иерархами, церковными деятелями, как православными, так и с представителями других христианских церквей.

И вот, я хотел бы, обратившись к этому опыту, вспомнить одно положение из сочинений протопр. Николая Афанасьева и митр. Иоанна (Зизиуласа) о том, что в первоначальной церкви, может быть, в пределах одного только первого века, существовал выбор между общинами семейными и городскими. Понятно, что вся иудейская традиция требовала ориентации на семейные общины. И до сих пор в иудаизме сохраняются соответствующие традиции, которые требуют вполне определенного, "семейного" числа людей для совершения пасхальной, как и субботней и всякой другой трапезы. Очень важно, что в Священном писании, в книгах Закона, в Исходе говорится о том, что перед началом пасхальной трапезы всему Народу Божьему надо "расчислиться на агнца". И это было критерием размера семейной общины. Она могла совпадать с понятием семьи по плоти и могла не совпадать. В Писании говорится, что если в семье недостаточно людей для того, чтобы сразу съесть пасхального агнца без остатка, тогда надо пригласить соседей, чтобы исполнить требование Закона как воли Божьей.

Это была традиция, на которую, как известно, опиралась первоначальная церковь, всегда ощущавшая теснейшую связь евхаристической и пасхальной трапезы. Люди собирались вместе по домам и ежедневно совершали Евхаристию, как говорит нам книга Деяний. По типу это были именно "домашние церкви" — семейные общины. Для верных они были открыты. Да и вообще никакая нормальная христианская семья нигде и никогда, несмотря на свои границы и явное членство, не была закрытой. Это чрезвычайно важно для христианской Церкви, для христианской жизни.

Праобразом евхаристического собрания тогда в первую очередь была Тайная вечеря Господа и (или) Пятидесятница — отсюда происходило такое огненное желание христиан ныне же встретить грядущего Христа. Надеюсь, вы помните самые ранние памятники христианской литературы после книг Священного писания Нового Завета, где это желание очень ярко отражено. Достаточно назвать "Дидахи". Были, как вы знаете, в этом плане и некоторые перегибы. Например, многие христиане считали, что их поколение будет последним на земле, а потом наступит "тысячелетнее царство". Были свои издержки, как это обычно бывает в истории, но это не отменяет общего направления христианской жизни того времени.

Исходя из семейно-общиной традиции иудеохристианства, нисколько не удивительно, что в древнейшей христианской литературе есть упоминание (об этом говорят о. Николай Афанасьев и владыка Иоанн (Зизиулас)) и о том, что и немного позже в одном городе могло быть несколько евхаристических собраний. Но церковь постепенно переориентируется на эллинистический мир. Как нам известно из Священного писания, когда перестали принимать Христа иудеи, тогда апостол Павел сказал: "Пойду проповедовать язычникам". После окончательного расхождения Церкви с Синагогой, т.е. со II в., ситуация очень быстро начинает меняться.

Возвращаясь к семейным общинам (которые могли совпадать с городскими и могли с ними не совпадать, если в городе было несколько семей как таких центров, где совершалась Евхаристия), надо сказать, что при любой харизматической и эсхатологической направленности их жизни на их собраниях всегда был старший. Нельзя не согласиться с фундаментальным экклезиологическим утверждением: в Церкви Евхаристию никогда не мог совершать любой желающий. Другое дело, что, например, в "Дидахи" мы читаем, что пророкам было позволительно благодарить столько, сколько они хотят. То есть для харизматиков были какие-то особые условия их служения, в том числе — при их Благодарении. Но вы хорошо понимаете, что образность древней церкви, настаивающая на понимании Церкви как Тела Христова, предполагала различие не столько священно-иерархическое, сколько функциональное, потому что иерархия для иудейского и раннехристианского общества, конечно, ассоциировалась с левитским священством, с иерархией Иерусалимского храма. Никакой другой иерархии, собственно говоря, в первоначальной церкви не было. Все в ней "получили помазание от Святого", все вступили в Новый Завет и познали Господа, все стали святыми священниками, царями и пророками, все должны были других почитать выше себя и потому подчинять себя всем. Если же иерархия и была, то она была связана только с именем Христовым. Так, на Тайной вечере Господь, совершая благодарение и причащение Своих учеников, конечно, выступал по отношению к ним как иерарх, ибо они еще не заключили в полноте Новый Завет в Крови Христовой. По-другому было уже на Пятидесятницу, но повторяю и подчеркиваю, что на Евхаристии старший был всегда. Не существовало лишь того представления об иерархии, которое мы имеем сейчас. Первоначально в Церкви не было особого клира — ни иереев, ни иерархов. Очень важно, что апостолы и их преемники не считали себя такими иере- ями и иерархами. Это можно подтвердить сохранившимися до наших дней писаниями того времени, в том числе и св. Климента Римского. Но все они были, конечно, людьми, поставленными в церкви как старшие. Здесь перед нами старшинство изначальное, к какой бы традиции церкви мы ни обратились, связана ли она была больше с духовным миром иудейским или эллинским.

Конечно, в иудейском мире тоже было место территориальному и городскому устроению. Синагоги строились там, где жили люди, строились по всем городам и селам, хотя храм был один на всю страну. И если говорить об иерархии храмового типа, то она уже тогда была трехчинной, что впоследствии сказалось на установлении трехчинности церковной иерархии. (Хотя, как известно, были времена, когда она и не была трехчинной. Она могла быть и двадцатичинной, и пятичинной. Это тоже очень важно помнить сейчас, особенно в диалоге с Католической церковью, даже если все признают то положение, что папа Римский является особым, "четвертым" чином иерархии при нынешнем церковном устройстве Римско-католической церкви. Ведь до сих пор обычно считается, что достаточно это доказать, чтобы показать ложность самой этой церкви. Но это не корректно.) Впрочем, на установление трехчинности новозаветной иерархии воздействовали и неоплатонические воззрения, традиционное представление о триадах древней философии и богословия.

Что же происходило дальше, с конца первого или начала, может быть даже середины, второго века в церкви? Во всяком случае, со времени посланий св. Игнатия Богоносца в их средней редакции? В языческом окружении согласно греко-римским традициям в церкви возникли и стали процветать в первую очередь парикии. Эти парикии, городские приходы-общины, всегда возглавлялись единственным в городе епископом (это было, повторяю, уже во времена мужей апостольских и апологетов, никак не позже). Это блестяще подтверждают труды о. Николая и владыки Иоанна. Мы очень сожалеем только о том, что они до сих пор мало известны и мало доступны нашим богословам и интересующимся богословием и экклезиологией верующим. Итак, в парикиях существовал принцип жизни, согласно которому в одном городе могла быть только одна община, одно евхаристическое собрание, одна Евхаристия и один епископ. По- нятно, что в контексте эллинистической культуры этот порядок с неизбежностью требовал введения нового принципа иерархичности, которая и осмыслялась изначально именно в этом контексте. Требовался дом с особой горницей для евхаристического собрания — позже храм, требовалась иерархия, построенная по принципу "наместничества", требовался образ Христа как Иерарха и поэтому главным праобразом Евхаристии здесь, конечно, стала считаться исключительно Тайная вечеря, т.е. собрание, по своей природе с самого начала и до самого конца иерархическое. В этом и находило свое главное оправдание новое иерархическое устройство церкви.

Переход к нему произошел очень естественно и плавно. Об этом замечательно пишет о. Николай Афанасьев в великолепной книге "Церковь Духа Святого", слава Богу, теперь доступной для всех нас. Сперва был один старший на евхаристическом собрании, или старший пресвитер, был в общине и свой пресвитериум. Тогда еще не было отдельного епископского чина, епископ изначально был просто старшим пресвитером. Об этом принципе старшинства мы читаем и в Послании к ефесянам, и в Послании к колос- сянам апостола Павла, потому что каждый христианин имел перед собой внутренний императив возрастания и совершенствования "в меру полного возраста Христова". Именно это определяло старшинство на евхаристическом собрании, как и всякое старшинство в том или ином служении. Дух у всех был один, а дары Его были различны и соответствующие им служения были различны.

Изначально многофункциональное по образу Христова Тела представление о Церкви реализовывалось именно таким образом. И старший пресвитер очень быстро, по мере перехода на эллинистическую почву, начинает выделяться в особый чин, что и стало осмысляться именно в категориях иерархии. Постепенно возникает представление о епископе с пресвитериумом, где пресвитериум — это те пресвитеры, которые окружают епископа подобно ученикам Христа, составлявшим особую при Нем общину. Об этом мы читаем уже в очень ранних памятниках христианской письменности, начиная с 1-й пол. II в. Естественно, это приводит к необыкновенному богатству иерархических служений. И определению этой иерархичности в церкви было уделено большое внимание. Можно вспомнить, какие интересные вещи иногда из этого выходили, ког- да, например, чтец становился выше дьякона, если он истолковывал Писание на литургии, или когда служение дьяконов и дьяконисс ассоциировалось со служением Христа и Святого Духа и т.д.

Итак, в те времена существовала многочисленная иерархия. Повторяю, в отдельных случаях она доходила до двадцати чинов. Но потом это оказалось слишком сложным. Понятно, что сохранять такую традицию было трудно. И вот, со временем она входит в свои нынешние берега и утверждается в качестве трехчленной, трехчинной иерархии.

При этом важно упомянуть, что нередко в немалой степени под влиянием настроений, свойственных посланиям св. Игнатия Богоносца в их пространной редакции, церковь начинает восприниматься только через епископа, служение которого постепенно выходит на первое место. Возникает та самая пирамида, о которой мы вчера говорили. "Епископ — в церкви, церковь — в епископе". "Никто в церкви, — как говорят древние канонические правила, — да не делает ничего без своего епископа". Но, впрочем, не забудем, что епископ тоже ничего не значит без церкви. Без нее он не может совершать Евхаристию, т.е. быть епископом в мистериальном смысле. Без нее он становится лишь "прорабом" и (или) "администратором" и "блюстителем" порядка.

Вот таково краткое и упрощенное описание первоначальной истории того, что в Церкви было связано с Крещением и Евхаристией, с возникновением в ней общин и приходов. Я не буду говорить о дальнейшей истории с сер. II в. Она прекрасно описана о. Виталием Боровым в докладе, опубликованном в конце прошлого года в "Журнале Московской патриархии"4.

Тут мы должны только заметить, что первоначальное понимание внутрицерковной жизни, свойственное апостольской и пос- леапостольской эпохе церковной истории, в той или иной степени подхватили и механически воспроизвели протестанты. Это могло бы быть и не плохо, но их беда в том, что они и в этом случае букву Писания поставили выше его духа. И вот, отчасти в силу жесткой жизненной необходимости, а отчасти из-за жесткой ориентации только на Писание, большая часть из них оста- лась без епископата. Таким образом, протестанты восстановили некоторые древние пласты преданий, но без проникновения в их жизненную суть, осуществив это не по свободе, а по необходимости. В отличие от них Католическая, Православная и другие церкви кафолической традиции несут в себе и с собою то наследие, которое естественно, органично раскрывалось в церковной истории с апостольских времен. Это бывает неочевидно, но это так, несмотря на то, что при этом эти церкви иногда приходили к неидентичным и противоречивым результатам. Однако пойдем дальше, приближаясь к нашей основной теме.

География имеет свою логику развития. Сделав ставку на городской, поместный, а значит и географический принцип церковного устройства, церковь не могла избежать того, что мы с такой тревогой называем внешне понятой кафо личностью и "папством", первые признаки которого чрезвычайно рано появились внутри вселенской церкви—со II в., во всяком случае, с конца II в., с папы Виктора, с поры пасхальных споров. География требовала расширения границ церкви вплоть до всемирного, универсального охвата, что в большой степени и питает нынешнее учение о папе в Римско-католической церкви. Со II в. появилась некоторая внутренняя потребность в том, чтобы кто-то олицетворял эту географическую, а потом и юридическую вселенскость церкви. И конечно, нельзя не признать, что при поместном церковном устройстве в этом есть некая положительная заданность, есть и те реалии, которые с таким трудом осуществляются, если вообще осуществляются, в нашей церкви. Я не буду говорить о негативных моментах папства, вы это хорошо знаете, да и вчера об этом уже шла речь в связи с брошюрой о Ватикане и папстве.

Итак, парикии постепенно превратились в диоцезы и митро- политанские округа, затем появились экзархаты и патриархаты. Это привело церковь к "константиновскому" периоду ее истории. Церковь проходила через этот период на протяжении полутора тысяч лет. Теперь мы можем говорить о том, что только с XX в. она начинает жить в "постконстантиновский" период. Из этого уже надо делать выводы, если мы заявляем это уверенно, а не просто для голого перечисления периодов и эпох церковной истории.

К чему это привело? К чему мы пришли сейчас, вот в этот постконстантиновский период? Почему так важно понять, что вернуться назад, в константиновский период нам не дано? Нам не дано вернуться в XIX в. не только потому, что история имеет вполне определенный вектор ко Христу и метаистории. Нам не дано увидеть Русскую православную церковь такой, какой она была до революции, ибо сменились вехи истории и исторические эпохи, и поэтому все подобные желания являются просто нечувствием хода истории, а на более глубоком уровне — свидетельством о недостаточной трезвенности и церковности.

Что мы имеем на сегодняшний день? Глубокий и всесторонний кризис нашей церковной жизни. Об этом мне совсем недавно пришлось говорить (я сейчас посмотрел на о. Владимира Воробьева и сразу вспомнил об этом) на о. Халки, на конференции Синдесмоса по христианскому православному образованию. Мне пришлось даже перечислить эти кризисные явления — там, где они вопиющи. Этот доклад будет скоро опубликован, и я не стану сейчас его пересказывать5.

Что же мы имеем конкретно в области приходской жизни? Тот же кризис. Кризис прихода как такового, бесспорно, существует, и об этом надо говорить откровенно. Ведь уже давно в церкви многие даже не понимают, что такое приход! Кризис прихода, приходской жизни является фундаментальным кризисом. И не случайно вчера мы слышали доклады о том, что возрождение прихода есть одна из основ церковного возрождения. Сейчас, конечно, ни для кого не секрет, что к нашему времени разрушены уже все главные принципы, изначальные принципы приходской жизни, которые были так гармонично явлены на примере древних парикий, когда вполне естественным образом при иерархическом (в нашем современном смысле слова) устройстве церкви каждая евхаристическая община возглавлялась епископом, когда на приходе одним из основных был принцип: одна Евхаристия — один епископ. Сейчас этого, конечно, нет, как нет и другого важнейшего соответствия: одна поместная церковь — один епископ. Хотя владыка Иоанн (Зи- зиулас) пытается доказать обратное. Мне кажется, это самая слабая часть его взглядов и всего материала, часто в других отно- шениях прекрасного, блестящего, богатого, который мы находим в его работах.

Из этих двух несоответствий мы выводим — имеем право вывести — два очень тяжелых явления в общецерковной христианской жизни: изоляционистский филетизм православных автокефалий и экспансионистский космополитизм Католической церкви. И то, и другое — вещи трудные, вещи тяжелые, и до тех пор, пока ничего не изменится на приходском уровне, — неизбежные. Это рок этих церквей. Это их судьба в плохом, темном, хаотическом смысле этого слова. Отсюда — постоянная и всегда с огромным трудом преодолеваемая возможность во всех кафолических церквах руководства церковью не Духом Святым, а человеческими страстями. Кафоличность традиции есть важнейшая характеристика Церкви, поэтому мы в первую очередь говорим о ней.

К сожалению, мы часто за нашими церковно-политически- ми и идеологическими декларациями не хотим трезво видеть и верно оценивать реалии нашей духовной, церковной жизни. А среди этих реалий есть весьма неожиданные и даже, на первый взгляд, немного смешные. Например, в огромном большинстве случаев настоятель храма реально значит в церкви значительно больше, чем епископ, чем правящий епископ. Епископ у нас давно становится все больше и больше администратором. С этим иногда пытаются бороться, в частности, те богословы, которых я сегодня уже не однажды упоминал.

Владыка Иоанн постоянно пишет, что это нетерпимо, это невозможно, что надо что-то делать, и срочно, если мы хотим, чтобы церковь была верна самой себе, своему призванию. Епископ в церкви не должен быть администратором! Это работа не их, а церковных чиновников, клерков.

Далее, приходская система разрушена еще и потому, что она оторвана даже от географии, от принципа: один приход — одна административная единица, т.е. от того принципа, который породил саму эту систему. Во всяком случае, такова сейчас ситуация в России. Здесь, правда, требуется оговорка: в некоторых других странах это не так. Значительно большую связь приходского и административного устройства мы находим в Греции, Италии и в ряде других стран. Все современные попытки возродить этот принцип воспринимаются нами уже как неоправданная архаика, как попытка вернуться к симфонии церкви и государства, как возврат к константиновскому периоду церковной истории.

Однако константиновский период церковной истории кончился. Одним из знамений этого является как раз то разрушение основ приходской жизни, с которым мы сейчас столкнулись. Повторяю, на сегодняшний день это рок, это судьба. Но эта та судьба, тот рок, с которым церкви надо справиться изнутри самой себя. Никакие внешние по отношению к церкви силы не дадут решения этого вопроса. Константиновский период кончился и, следовательно, кончилась симфония церкви и государства. Уже определено судом Божьим, что не будет более этой симфонии, даже если этого захотят отдельные государственные или церковные деятели. Ее не будет, потому что история назад не возвращается.

Слишком много негативных явлений породила эта система. Хотя она имела и колоссальные заслуги перед церковью, забыть обо всех этих негативных явлениях церковное тело уже не сможет. Господь освободил церковь от плотной опеки со стороны государства, за что и слава Богу. Но я бы сказал, может быть, даже так: константиновский период кончился в церковной истории именно потому, что приходская система выродилась и перестала выполнять в церкви свои функции. Все, что мы слышали и знаем о приходской жизни, — яркие тому свидетельства. И тут мы никак не можем все списывать только на гонения и давление безбожной власти.

Собор 1917-1918 гг. это предчувствовал, и противоречие в решениях Собора есть противоречие жизненное. Неизбежна обоснованность прихода географически, но современные приходы не имеют границ. Вчера в докладе д-ра Рауха мы слышали одну фразу, на которую мне хотелось бы сейчас обратить ваше внимание: "Недостаточно иметь просто членство, списки членов прихода, нужно еще иметь общение святых". Он произнес часть этой фразы по-латыни, и поэтому, может быть, не все ее поняли. А "общение святых" — это не простое словосочетание. Это один из важнейших духовных символов нашей веры. И не случайно эти слова входили и входят в "Апостольский" символ веры. Можно только сожалеть, что они не попали, скажем, в Никео-Цареградский символ. С исчезновением этих замечательных слов что-то в нем осталось недовыраженным. Не просто словесно, но и духовно. А затем и в самой церковной жизни. Впрочем, этой участи не избежали и те церкви, которые эти слова, как и сам этот "Апостольский" символ, сохранили (не будем забывать, что его использует не только Католическая церковь, ной большинство протестантских церквей).

Сейчас разрушены все границы приходов, у них нет географических границ. Нет и соответствующего членства в приходе. И мы сейчас говорим: "Слава Богу за это!" Да и невозможно было бы снова административно разделить нашу страну на волости, т.е. на приходы, и даже на парикии или на общины. И в этом, мне кажется, надо видеть благую и совершенную волю Божью.

На нашем втором Преображенском соборе, прошедшем три года назад, на собрании Сретенского и Преображенского братств на Преображение Господне в 1991 году, посвященном теме "Приход, община, братство, церковь", о. Виталий Боровой сказал, что приход останется основой нашей церковной жизни. И добавил: "к сожалению". Со свойственной о. Виталию мудростью он утверждал две противоположные вещи сразу, что отнюдь не является бессмыслицей. Его слова — слова церковного практика и одного из крупнейших ныне живущих православных богословов. К сожалению, его богословское творчество практически неизвестно церкви, что очень и очень плохо. Нам надо вдуматься в его слова. Они для нас являются тем зарядом, который может выстрелить, и выстрелить сразу в разные стороны. Они могут быть даже как пуля в лоб. Конечно, в них выражен опыт того, что в наши дни именно рок и судьба часто движут церковной историей, и далеко не всегда — воля Божья и Святой Дух, как того требовала бы вся природа Церкви. Но все-таки попытаемся осмыслить слова о. Виталия, сказанные в те годы. Он сказал это в том контексте, что всем надо быть осторожными, осторожными именно с теми общинами, к которым явно стремятся современные люди и которые с таким трудом пробивают себе дорогу в церковной жизни. Не исключено, что в нашей церкви вообще не удастся эту дорогу пробить, ибо в ней у общинного движения слишком много врагов. Поэтому пессимистический взгляд о. Виталия имеет под собой очень серьезные основания. Уж воистину, "Сын Человеческий, прийдя, найдет ли веру на земле"? Если общины не пробьют себе дорогу в жизни церкви, то этот вопрос из риторического станет трагической констатацией факта.

В связи с этим также необходимо задаться вопросом: если приходы все-таки останутся в нашей церкви основой ее устройства, то какие это будут приходы? Мы все время говорим о каких- то разрывах в традиции, о кризисах, неполадках и часто нам не хватает духа и души, нашей любви и воли для того, чтобы из этого сделать адекватные выводы. Но почему бы не попытаться это сделать хотя бы в нашем сознании, нашем церковном сознании, ибо здесь на сто процентов собраны церковные люди? Здесь нет посторонних, гостей. Если мы говорим, что местная соборность утрачена или почти утрачена в нашей реальной жизни, не в наших декларациях, не в наших святых писаниях, не у отцов, а в нашей жизни, то почему бы нам не устремиться к возрождению древней традиции именно местной (общинной, приходской, вплоть до епархиальной) соборности? Сюда могут входить и вопросы о порядке созыва приходских и епархиальных собраний и т.д. Я не хочу уничижать никакие вопросы. Тем более, что всякий, кто хоть раз участвовал в работе таких собраний, знает, как это важно, знает, что там на сегодняшний день происходит хорошего и плохого.

Местная соборность предполагает, безусловно, личностное общение святых, но это еще и жизнь, нормальная, полноценная жизнь той клеточки церковного организма, того первоатома тела церкви, которым является на сегодняшний день приход, которым всегда было и будет евхаристическое собрание, состоящее из уверовавших, крещеных и старающихся жить по вере людей. На мой взгляд, в связи с задачей возрождения местной соборности совершенно необходимо говорить именно о таком контексте приходской жизни. И вот тогда-то мы с внутренней неизбежностью должны поставить ставим задачу иметь миссионерские и общинные приходы, или миссионерско-общинные приходы. Сейчас это вполне осуществимо, ибо не прерывает традиции, сохранившейся на сегодняшний день. Мы же в любом случае должны заботиться о непрерывности традиции, о чем вчера прекрасно говорил о. Виталий: даже если мы не знаем, что надо делать, необходимо подумать, как это делать, сообразуясь с нынешней ситуацией, с нынешними реальностями церковной жизни.

Приходское богослужение снова должно обрести связь с миссионерско-катехизационной деятельностью местной церкви. Именно то богослужение, которое мы имеем на сегодняшний день, какие бы неполадки с ним ни были связаны. А их в богослужении — тьма, даже в том, что мы обычно называем нормой, уж не говоря о том, что мы называем отклонением от нее.

Общинные приходы. Мы не однажды говорили о том, что это такое, чем эти приходы отличаются, как это качество жизни реализуется в моем приходе, какая в нем миссионерская направленность и общинная направленность. Это может быть частным опытом. Я не стану спорить, если кто-то скажет: это ваш опыт, но он не может быть общецерковным. Может быть. Покажите и дайте нам лучшее — с радостью приму.

В общинных приходах, или, скажем, в нашем общинном приходе, но уже и в некоторых других, существует тяготение к тому, чтобы прихожане имели между собой именно то общение любви, которое выражалось бы в общинных связях и в общении святых. Организовано это может быть по-разному, не только как у нас. Это могут быть какие-то особые малые группы в самом приходе. Мы знаем, что к этому очень долго стремился о. Александр Мень. К общинности в принципе стремился, нельзя об этом забывать, и о. Всеволод Шпиллер. Он очень многое делал в этой перспективе, хотя никогда не отождествлял свои взгляды с ме- невским подходом. Общинные связи могут выражать себя еще в таких формах церковной общинной жизни, как братства, или каким-либо иным образом. Вы знаете, существует близкий опыт приходских братств, межприходских братств и братств, связанных с той или иной специализацией деятельности.

Церковная история знает много переходных периодов и, соответственно, переходных форм. В частности, когда в древней церкви приходы становились слишком большими, они переходили к какому-то другому типу своего устроения. Вчера упоминалась римская практика ферментов и др. Был, в частности, и такой опыт, когда в Восточной церкви епископ посылал своих пресвитеров в филиалы своей общины в том же городе. Но сам епископ при этом оставался один, согласно древнему и крепкому принципу, лежащему в основе приходского устройства: в одном городе — один епископ и одна Евхаристия. Но мы знаем из практики современной Католической церкви, как и из практики православных церквей, хотя, может быть, и не очень распространенной, что эти части прихода тоже могут иметь своего пресвитера, своего священника, и тогда при сохранении в церкви ее традиционных, привычных структур в них возникает возможность подлинно общинной жизни, жизни небольших и обретающих более личностный характер общин. Конечно, это требует очень многих пресвитеров и дьяконов и приводит к тому, что лишь немногие по штату получают зарплату. Как мы слышали вчера из сообщения Елены Дмитриевны Аржаковской, именно так бывает во многих западноевропейских и американских приходах.

Конечно, мы здесь не можем обойти и ту рекомендацию, которую постоянно обосновывает и повторяет владыка Иоанн (Зизиулас). Он считает, что нужно всемерно возвращаться к очень маленьким епископиям, диоцезам. К слову говоря, когда недавно, в сентябре я был в Италии на конференции, посвященной прп. Нилу Сорскому, для меня было интересно то, что так много католических епископов участвовало в этой конференции. Они вели себя значительно скромнее и проще, чем наши, потому что они возглавляют очень маленькие итальянские диоцезы. И к ним и отношение было, как правило, проще. Там не было такого сервилизма по отношению к владыкам, как это обычно бывает у нас. Меня поразила, казалось бы, совсем незначительная вещь: когда приехал один из таких епископов, причем очень известный, он сам первым поклонился всем в зале, и потом его пригласили в президиум, но посадили с самого краю, сбоку, а отнюдь не в центре. В центре же был, как положено, председатель, докладчик, даже не священник. И это воспринималось совершенно нормально. А для меня это было немного внове, при том, что мы так непримиримо критикуем католическую экклезиоло- гию в связи с "папством".

Слава Богу, при Святейшем патриархе Алексии II очень возросло число епархий в нашей стране. Но Россия — такая страна, где нужно долго и много вкладывать, прежде чем почувствуешь результат. Сейчас у нас налицо явное стремление каждой области, каждого, скажем так, субъекта Федерации иметь своего епископа. Это очень хорошо, на мой взгляд. Это уже сделано владыкой Филаретом в Белоруссии, этот процесс там даже завершен. Сейчас в каждой области Белоруссии есть свой епископ. Епископов там даже больше, чем областей, ибо были восстановлены древние епархии внутри областей в городах, которые ныне не являют- ся областными. Конечно, если мы посмотрим на наши российские церковные благочиния, то они сплошь и рядом даже превосходят то, чем должна была бы быть епархия, епископия. Но это уже проблема, выходящая за рамки нашей приходской проблематики.

Заканчивая, я хочу еще сказать об организационных и литургических особенностях миссионерско-общинного прихода, как они у нас складываются. Я не берусь говорить "сложились", так как они еще находятся в процессе становления в силу разных обстоятельств — внутренних и внешних. И наверное, этот процесс еще будет продолжаться, хотя внешне у нас как бы уже урегулировались отношения с иерархией и со всеми, кого мы в первую очередь ассоциируем с церковью.

Сначала замечу, что на миссионерском приходе необходимо сохранять открытость при установлении конкретных границ прихода и (или) общины. Мне кажется, очень важно пользоваться тем, что мы имеем возможность, на что требуется только благословение местного архиерея, иметь конкретное членство в приходе, в приходской общине, особенно если это миссионерско-об- щинный приход. У нас, например, есть на это благословение патриарха. Хотя мы и не можем сказать, что те членские списки, которые у нас имеются, целиком отражают действительность. По отношению к кому-то из включенных в эти списки можно сказать, что это люди, которых с трудом можно назвать нашими прихожанами. Но по отношению к большому ряду других людей можно сказать наоборот. Они, увы, не в списках, ибо не подавали отдельного, специального на то прошения, но они действительно наши прихожане. Здесь не все просто для очень большого прихода, такого, как наш.

Вот эта открытость и в то же время ограниченность — очень важный принцип. Устанавливая границы, это надо делать так, чтобы этой открытости не повредить. И по отношению к тем людям, которые приходят в приход, не будучи церковными и верующими, и по отношению к тем, которые приходят из других приходов. Впрочем, я должен сказать, что в нашем приходе, который в основном все-таки молодежно-интеллигентский, нам радостно, когда к нам переходят бабушки из соседних приходов. При этом без всякой стилизации они остаются теми, кто они есть в реальности. Их очень, конечно, смущают те наговоры, которые были на наш приход. Они, может быть, острее других все ощущают и болезненнее воспринимают, потому что не могут ничего на это ответить. Все-таки интеллигенция и молодежь может быть активная и бойкая, даже задиристая, а вот бабушкам ответить трудно, они переживают все в сердце. Иногда это для них кончается даже трагически. Увы, немало наших бабушек умерло именно в этом году, думаю, что это не случайно...

Далее замечу, что на общинном приходе необходимо поддерживать те малые группы и те малые семьи, духовные общины, которые образуются в результате катехизационной деятельности в церкви, потому что люди в большинстве своем не хотят расходиться после катехизации и сохраняют себя как группу. Они являются членами Церкви, членами прихода и при этом свободно ходят не только в наш, но и в другие храмы. Потом именно такие группы часто перерастают в духовные общины, хотя и неполные, как вы знаете, потому что они сами не совершают таинства.

И еще. Необходимо, на мой взгляд, на приходе, в общинах и в миссионерско-катехизационном служении сделать акцент на помощь иерархии в обновлении церкви. Об этом постоянно говорит о. Виталий Боровой. На мой взгляд, это очень верная мысль. Не все здесь просто по многим причинам, но само по себе это стремление может быть проявлением церковности миссионер- ско-общинного прихода.

Конечно, такой приход не должен замыкаться на одной богослужебной деятельности. Нормально, когда при нем существует много учебных заведений, осуществляется большая благотворительная и издательская деятельность. Это вполне естественно, ведь на миссионерско-общинном приходе необходимо осуществлять работу в помощь церковному народу для его полноценной духовной жизни и для подготовки обновления церкви и церковных реформ. Мы сплошь и рядом видим весьма неприглядные вещи, слышим самые невежественные и крайне реакционные разговоры среди мирян по отношению к какому бы то ни было изменению в церкви только потому, что ни один из них толком не знает тех вопросов, о которых судит. Ни один. В данном случае уж действительно просвещение — свет, ученье — свет, как бы трудно оно ни давалось в наше время.

Это касается и собственно литургической жизни. Можно только удивляться, почему представители церковного управле- ния часто крайне смущаются, когда об этом говорят миряне. Я помню одно высказывание нашего благочинного на эту тему: он сказал, что был поражен в самое сердце, когда о проблеме богослужебного языка говорили миряне. На приходском собрании об этом заговорили миряне, что и произвело на него шокирующее впечатление. Хотя это тоже так естественно, если все эти миряне катехизированы, если они постоянно причащаются, если они действительно церковные и верующие люди, неравнодушные к церковной жизни.

Г-жа Аржаковская говорила вчера об одной очень важной вещи, что многообразие в церковной жизни нисколько не приводит к расколу. И поэтому та идея, что единство церкви означает единство форм, особенно богослужебных, и следовательно^ для всего, для каждого шага в их изменении обязательно нужно иметь особое благословение и даже соборное решение, — ложная идея. Она не соответствует традиции церкви, так никогда в церковной истории не было до периода кризиса, т.е. до XVI в. А ведь ныне многие всерьез думают, что переход на другой язык, на другой стиль, к низкому иконостасу (а в лагерях РСХД в храмах сейчас всего две иконы на месте иконостаса и жертвенник рядом с алтарем, и это никого не смущает!) — все это приводит лишь к расколу!

То же самое было в Католической церкви. А сейчас эти проблемы решены. Например, хотя в Италии большинство приходов и перешло на итальянский язык, но в том же Турине, в Милане и др. городах существуют приходы и с латинским языком, правда, их мало. Все это должно отражать жизнь церкви и учитывать желание народа. Почему это вдруг стало необходимо все решать на самом высоком уровне и все приводить к какому-то единообразию? Почему это вдруг разнообразие в церкви стало рассматриваться как шаг к расколу? На мой взгляд, такие настроения являются свидетельством кризиса церковного сознания, малоцерковного по своему существу. А ведь именно на этом основывалась критика нашего прихода в этом году. Собственно, к этому она и сводилась. Малейшее изменение буквы и формы богослужения по инициативе прихода (что имело место в тех случаях, когда у нас не было альтернативы или когда у нас не было возможности получить официальные благословения иерархии, ведь если мы их и получали, то всегда устно — и на агапы, и на язык, и на форму иконостаса, и на катехизацию) все это встречало у наших противников бурю недовольства и нареканий. Но вся эта критика шла с позиций в общем-то нецерковных, с позиций церковного империализма, если хотите, но уж никак не в духе соборности, ни общей, ни местной.

Итак, мне представляется, что функцией миссионерско-об- щинного прихода является собирание и объединение церкви. Ее объединение и собирание до эсхатологической полноты жизни во Христе, так чтобы церковь можно было снова назвать "солью земли" и "светом мира", чтобы можно было сказать человеку, который хочет стать христианином, по отношению к любому конкретному приходу: "Иди и смотри!" Раскол же возникает внутри сердца человека тогда, когда человек ставит слишком жесткие границы между своим индивидуальным опытом, своими индивидуальными знаниями, которых всякому человеку всегда не хватает, и знаниями и опытом других в церкви. В этом и есть опасность раскола.

Подводя некоторые итоги (у меня есть основания подвести некоторые итоги сегодня, именно сегодня, а не в какой-то другой день) тому, что творилось вокруг нашего прихода, считаю необходимым сказать, что сектантскими являются как раз силы, которые напали на нас, — Союз православных братств, общество "Радонеж" и так далее, т.е. люди, зараженные этой болезнью в очень тяжелой степени. Проявление сектантского сознания — вещь тяжелая. Это происходит, когда часть выдается за целое, когда устанавливаются жесткие границы между своим и чужим в церкви, когда потеряны сами критерии церковности.

И в заключение своего выступления я хочу призвать к тому, чтобы мы перестали (это относится не только к священнослужителям, хотя к священнослужителям, увы, тоже) быть незаинтересованными в людях. Священники же в людях сплошь и рядом не заинтересованы! Они им, собственно говоря, не нужны, для них идеал церкви — это церковь без людей. Некоторые о подобных вещах уже говорят: "Православие без Христа". Появилось и такое понятие (или еще можно слышать: "Я православный, но я неверующий, в Бога я, конечно, не верю", — помните, о. Александр Борисов приводил этот пример?) И это все — реалии нашей жизни, и они возникают не случайно.

Я хотел показать как раз через этот исторический экскурс то, из чего такие явления проистекают, что позволяет воспроизводить эти болезни в церкви. Не то страшно, что церковное тело заболело, — любое живое тело может заболеть, Христос тоже был "Муж скорбей и изведавший болезни" (Ис 53:3), не забудем и этого. Страшно то, когда болезнь становится хронической, не излечивается благодатью, когда нет тех внутренних механизмов, которые способствовали бы изгнанию всякого болезненного вируса из живого тела.

Конечно, вы можете сказать, что виной тому является и некоторое "старение" церковного тела, о чем так замечательно и не однажды говорил о. Всеволод Шпиллер. Он же говорил и о той коре, которая покрыла живой ствол церковный, через которую всем и всему трудно пробиться и которая приютила много паразитов и вредителей. В ответ я здесь хотел бы привести слова о. Александра Меня (от него лично я их не слышал, но не однажды читал в его книгах): "Христианство очень молодо!" Наверное,это еще одна антиномия, и нам еще раз придется принять и то, и другое. Но именно это и дает нам надежду на лучший исход, одним из признаков которого и является появление в церкви миссио- нерско-общинных приходов.

<< | >>
Источник: Материалы Международной богословской конференции. "Приход в Православной церкви" (Москва, октябрь 1994 г.). М.: Свято-Филаретовская московская высшая православно-христианская школа, 256 с.. 2000

Еще по теме Свящ. Георгий Кочетков (Москва) ОПЫТ МИССИОНЕРСКО-ОБЩИННОГО ПРИХОДА:

  1. Свящ. Георгий Чистяков (Москва) СЛОВО БОЖИЕ И МОЛИТВОСЛОВ В ЖИЗНИ ПРИХОДА
  2. Свящ. Иоанн Привалов (Архангельск) ОПЫТ КАТЕХИЗАЦИИ В СЕЛЬСКОМ ПРИХОДЕ
  3. Свящ. Владимир Лапшин (Москва) О НЕКОТОРЫХ АСПЕКТАХ БОГОСЛУЖЕБНОЙ ЖИЗНИ ПРИХОДА
  4. Свящ. Лев Большаков (Кондопога> Карелия) ПРИХОД-ОБЩИНА В КОНДОПОГЕ
  5. Свящ. Борис Михайлов (Москва) О БОГОСЛУЖЕБНОМ ЯЗЫКЕ
  6. Свящ. Всеволод Чаплин (Москва) К ВОПРОСУ О ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ ОТНОСИТЕЛЬНО ПРИЗНАНИЯ ИМУЩЕСТВЕННЫХ ПРАВ РЕЛИГИОЗНЫХ ОБЪЕДИНЕНИЙ
  7. Александр Кырлежев (Москва) ОБ ОТКРЫТОСТИ ПРИХОДА
  8. Андрей Черняк (Москва) МИРЯНЕ В ПРИХОДЕ
  9. ГЕОРГ ВИЛЬГЕЛЬМ ФРИДРИХ ГЕГЕЛЬ. ФИЛОСОФИЯ РЕЛИГИИ В ДВУХ ТОМАХ / ТОМ 2 / МОСКВА, 1977
  10. Александр Копировский (Москва) ПРИХОД В РОССИИ В XII-XX вв. (по работам А.А. Папкова)
  11. О свящ. изображениях (иконах) и других свящ. Предметах
  12. Иг. Иннокентий (Павлов) (Москва) ВОССОЗДАНИЕ ПРИХОДА КАК ОСНОВА НОРМАЛИЗАЦИИ ЦЕРКОВНОЙ ЖИЗНИ В РОССИИ
  13. Георгий Исаевич Богин. Обретение способности понимать: Введение в филологическую герменевтику Москва 2001, 2001
  14. Протопр. Виталий Боровой (Москва) ВОЗРОЖДЕНИЕ ПРИХОДА В ПОНИМАНИИ СВЯЩЕННОНАЧАЛИЯ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ НАКАНУНЕ РЕВОЛЮЦИИ И В СОВРЕМЕННЫХ УСЛОВИЯХ
  15. Материалы Международной богословской конференции. "Приход в Православной церкви" (Москва, октябрь 1994 г.). М.: Свято-Филаретовская московская высшая православно-христианская школа, 256 с., 2000
  16. БЕЛОВ (ВИСТЕНГОФ) Георгий (Ганс-Георг) Андреевич (Генрих)
  17. 6. Современное состояние Православной Церкви в Америке; статистические данные: епархии, приходы, паства, монастыри; Духовные школы, печать; организация Церкви: высшая административная и законодательная власть; Митрополит; исполнительный орган; епархиальное управление; церковные округа; приходы; отношение к экуменическому движению