Свящ. Георгий Чистяков (Москва) СЛОВО БОЖИЕ И МОЛИТВОСЛОВ В ЖИЗНИ ПРИХОДА

Я думаю, дорогие мои, что мое маленькое слово я построю как комментарий к тому, о чем сейчас говорил о. Виктор. Да, действительно, наша духовная жизнь максимально индивидуализировалась. И действительно бывает очень трудно доказать человеку благочестивому, начитанному, далеко не первый год живущему в церкви, что невозможно быть готовым к участию в Евхаристии, что все равно, сколько бы мы ни готовились, мы будем не готовы. И встает вопрос: почему это все-таки так? Почему так трудно доходит до нас на практике то, о чем так ясно говорит буквально каждое слово как в Златоустовой литургии, так и в литургии Василия Великого? Почему до нас не доходят, скажем, слова из литургии святителя Василия "Нас же всех от единого Хлеба и Чаши причащающихся соедини друг ко другу во единого Духа Святаго причастие"? Почему мы забываем вообще все, что говорит буквально на каждой странице своих посланий апостол Павел о том, что мы есть члены Тела Христова, о том, что не может один член обойтись без другого? И задавая себе эти вопросы, я все больше и больше на них отвечаю таким, быть может, страшным образом: во многом дело в молитвослове. Во многом дело даже и в молитвах ко святому причащению, а не только в утренних и вечерних молитвах. Потому что в этих трех самых больших группах текстов, которые ежедневно или достаточно часто читают миряне от начала до конца, читают благоговейно, читают с любовью, читают, готовясь как раз к Евхаристии, — в них ни разу, за исключением двух утренних молитв Василия Великого, слово "мы" вообще не встречается. В них мы говорим только о себе, только от своего лица, и просим только за себя. Более того, когда сравниваешь эти наши утренние или вечерние молитвы или молитвы ко святому причащению с молитвами утренними, которые читаешь во время Шестопсалмия, или со светильничными молитвами, которые читаешь в начале вечерни, или с замечательной молитвой святителя Амвросия, которую читаешь, готовясь к литургии, то обнару- живаешь, что они исходят из каких-то совершенно разных миров: один — мир общины, из которого исходят утренние молитвы, читаемые во время Шестопсалмия, и другой — какой-то абсолютно египетский мир отшельника, оставшегося раз и навсегда наедине с Богом и вообще давным-давно забывшего о том, что существуют другие люди. Другие люди, встреча с другими людьми — это, с точки зрения утренних и вечерних молитв, исключительно опасность совершения греха, опасность падения, опасность каких-то духовных искушений. На практике мирянами никогда не читаются молитвы, читаемые в конце часов, эти две утренние молитвы святителя Василия из списка в молитвослове, так же, как и совершенно замечательные тропари из многих канонов, скажем, из канона Одигитрии, или частично икосы акафистов Иисусу Сладчайшему и Пресвятой Богородице. То есть во всяком случае есть прецеденты в наших богослужебных книгах, когда мирянин может и должен молиться не только от своего лица, но и от лица тех, кто по разным причинам сегодня не молится, и от лица тех, кто молится вместе с ним, и от лица тех, кто не умеет молиться, и вообще вместе друг за друга и о других, конечно, в первую очередь.

Ну а вообще, наверное, не обязательно всем листать богослужебные книги, изучать Часослов и другие трудные, иной раз и малодоступные людям книги, но можно просто вспомнить, что в молитве "Отче наш" ни разу не употреблено слово "я" и ни разу не употреблена какая бы то ни было глагольная форма в единственном числе. Это ясно каждому, и это, по-моему, должно быть для каждого очень большим духовным уроком: всякий раз, когда мы читаем молитву Господню, мы читаем ее и от лица всей Церкви, и за всех—за тех, кто с нами молится, кто не молится, кто не умеет молиться, кто еще только будет когда-то молиться и т.д. Но при этом, конечно, все мы, и я думаю, что из присутствующих здесь очень трудно найти исключение, воспитаны на молитвослове с утренними и вечерними молитвами, молитвами ко святому причащению, где всё от лица моего "я", где всё только обо мне и где вообще отсутствует такое понятие, как Церковь, как община, как братское общение, как какая-то поддержка одного другим. Над этими молитвами не случайно стоит имя Макария Египетского, они все действительно какие-то абсолютно анахоретские, абсолютно отшельнические, абсолютно лишенные вот этого чувства совместной молитвы. Поэтому мне представляется особенно странным, страшным и даже чудовищным, когда, скажем, в семинарии читаются утренние и вечерние молитвы: семинаристов там 100 или больше человек, и вот тут-то как раз место для совместной молитвы, а получается, что каждый молится сам по себе.

Вы знаете, когда я был в армии, одному мальчику прислали посылку, и там была банка сгущенного молока. Он пошел в лес и поглотил эту банку в одиночку. Сами понимаете, что получается после этого: ему было очень плохо, он мучился, говорил, что у него, дескать, все слиплось после этой большой банки сгущенного молока. Так вот когда читаешь наше утреннее или вечернее правило, то слезы иной раз на глазах выступают оттого, что именно так и получается. В силу того, что эти тексты мы читаем не то что годами, а десятилетиями, мы, православные люди, во многом превращаемся, мне представляется, в христиан такого романтического типа потому, что так мы понимаем нашу веру. Так, в рамках византийской эстетики, конечно, понимали христианство Но- валис и его друзья или, например, Каспар Давид Фридрих на рубеже XVIII и XIX веков. И это, конечно, очень страшно.

Это, может быть, очень красиво, это, может быть, упоительно красиво, это, может быть, связано с очень большим личным трудом, но это нисколько не способствует срастанию нас воедино, срастанию нас в Тело Христово. И в этом смысле очень страшен, конечно, опыт московской интеллигенции, людей, которые говорят: "Вот этот Великий пост я решил провести в храме Ильи Обыденного". Я спрашиваю: "А вообще-то куда ты ходишь, где твой храм?" — "Ну, я бываю в Сокольниках, бываю еще где-то в пяти-шести храмах". Ну, конечно, допустим, воскресными вечерами Великого поста вся такого рода Москва ходила к о. Всеволоду Шпилле- ру слушать его проповеди во время пассий. И вот так люди кочевали из храма в храм, зная, что такие-то службы удаются о. Александру Толгскому, такие-то удаются о. Александру Ветелеву, та- кие-то, допустим, акафист святителю Николаю, удаются о. Александру Солертовскому и т.д., и т.д., и т.д. Получалось, что очень многие из православных людей старшего поколения привязывали свою духовную жизнь к определенному храму: вот в такой-то день надо быть там-то, в такой-то день надо быть там-то. И никакой духовной семьи в результате не получалось. Здесь, конечно, ни в коем случае нельзя винить только советскую власть, только КГБ и т.д. Виноваты в этом мы сами. Теперь последний вопрос, который мне хотелось бы поднять, хотя здесь вроде бы все совершенно ясно, и тем не менее. Когда спрашиваешь у людей про их молитвенную жизнь и про чтение, то оказывается, что в общем большинство из них молится каждый день, прочитывает какое-то свое полное или неполное правило, но вот до Евангелия руки каждый день доходят далеко не у всех. Причем это очень часто люди, которые считают себя церковными уже не 2-3 года, а десятилетия. И вот это по-настоящему страшно, так же как по-настоящему страшно, хотя это и всеобщая практика в нашей стране, с которой вроде бы ничего не поделаешь, — чтение Евангелия спиной к людям. Я не могу понять, как такое могло произойти? Как можно возглашать слово Божие, не обращаясь к людям? Это, конечно, страх и ужас — ничего другого по этому поводу сказать не могу. Что же касается утренних и вечерних молитв, молитв ко святому причащению, то все-таки напомню, что хотя эти молитвы веками печатаются в молитвословах, они не есть слово Божие, они не есть слово Писания, они в конце концов не есть что-то вмененное нам церковным уставом. Я всегда говорю своим друзьям и тем, кто приходит ко мне на исповедь и за духовным советом: работайте над своим правилом, составьте правило для себя и работайте над ним, беря для него ка- кие-то тропари, молитвы из канонов, может быть, части каких-то канонов Спасителю или Матери Божией, непременно возьмите тексты из всех без исключения богослужений, работайте над своим правилом. Я думаю, что не мы первые в конце XX в. заговорили об этом. Еще святитель Феофан Затворник, человек, которого уж никак нельзя заподозрить в каком бы то ни было модернизме, постоянно подчеркивал, что молитва по книжке подобна писанию по прописям, и говорил, что вот когда вы были маленькими, вы писали по прописям, но когда вы выросли, через год после начала ваших уроков в чистописании вы стали писать самостоятельно. Так вот, ссылаясь на опыт святителя Феофана Затворника, который призьюал нас все-таки работать над своей молитвой, а не использовать чисто механически то, что нам предложено, думаю, что я не согрешил, поставив этот по-настоящему больной вопрос, но вопрос, связанный с мистической жизнью каждого из нас, с жиз- нью, которая, несомненно, есть постоянная подготовка к нашему евхаристическому общению. Каждое мгновение нашей жизни есть подготовка к участию в Евхаристии, и, конечно, очень страшно, когда мы, не готовясь, приступаем к этому таинству. Не менее страшно, когда священник, как это часто бывает и в сельских, и в городских храмах, только один готовится к совершению Евхаристии, совершает таинство для себя, причащается один, а потом, через час после окончания службы, приносят младенцев, и во время молебна батюшка отлучается на мгновение, чтобы их причастить. Эта практика очень страшна. В практике больничного священника для меня ясно, что детки, которые участвуют с нами в литургии, которые причащаются вместе с нами, которые замечательно молятся вместе с нами, на уровне нашей подготовки они, конечно, не готовятся к участию в Евхаристии, но по-своему они готовятся и, наверное, в силу чистоты своих сердец—гораздо лучше, чем мы. Но те миряне, которые служат вместе со мной, — все готовятся. И поэтому во входных молитвах я уже давно не читаю: "И укрепи меня в предлежащую службу сию". Я всегда говорю: "Укрепи нас", потому что для меня абсолютно ясно, что мы совершаем это таинство вместе. А что касается деток, то они все больше и больше всасываются в эту литургическую общину, при том что они и маленькие, и очень часто состояние их головок таково, что они не могут освоить на умственном уровне то, что мы делаем, но тем не менее без них я не представляю совершение таинства. Их молитва чрезвычайно нас укрепляет, поддерживает и делает нас подлинной евхаристической семьей. Хотя, повторяю, они и маленькие, и глупенькие, и, конечно, ничего не знают из каких-то там богослужебных книжек или из научения, но они знают Духом Святым, они знают от Господа. Опыт такой литургической встречи с ними, я думаю, абсолютно бесценен и многим из нас действительно очень полезен, нужен, необходим.

<< | >>
Источник: Материалы Международной богословской конференции. "Приход в Православной церкви" (Москва, октябрь 1994 г.). М.: Свято-Филаретовская московская высшая православно-христианская школа, 256 с.. 2000

Еще по теме Свящ. Георгий Чистяков (Москва) СЛОВО БОЖИЕ И МОЛИТВОСЛОВ В ЖИЗНИ ПРИХОДА:

  1. Свящ. Георгий Кочетков (Москва) ОПЫТ МИССИОНЕРСКО-ОБЩИННОГО ПРИХОДА
  2. Свящ. Владимир Лапшин (Москва) О НЕКОТОРЫХ АСПЕКТАХ БОГОСЛУЖЕБНОЙ ЖИЗНИ ПРИХОДА
  3. Иг. Иннокентий (Павлов) (Москва) ВОССОЗДАНИЕ ПРИХОДА КАК ОСНОВА НОРМАЛИЗАЦИИ ЦЕРКОВНОЙ ЖИЗНИ В РОССИИ
  4. СЛОВО БОЖИЕ?
  5. Хлеб духовный: слово Божие и грамотность
  6. Свящ. Иоанн Привалов (Архангельск) ОПЫТ КАТЕХИЗАЦИИ В СЕЛЬСКОМ ПРИХОДЕ
  7. Окончательное откровение и Слово Божие
  8. Слово Божие имеет могущественное действие на сердце человека
  9. Богочеловек Христос детоводительствует как Слово Божие
  10. Должно читать слово Божие, хотя бы многого в нем мы не понимали
  11. Свящ. Борис Михайлов (Москва) О БОГОСЛУЖЕБНОМ ЯЗЫКЕ
  12. Слово Божие, донесенное пророками, является главным принципом христианской политики.
  13. Свящ. Лев Большаков (Кондопога> Карелия) ПРИХОД-ОБЩИНА В КОНДОПОГЕ
  14. Свящ. Всеволод Чаплин (Москва) К ВОПРОСУ О ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ ОТНОСИТЕЛЬНО ПРИЗНАНИЯ ИМУЩЕСТВЕННЫХ ПРАВ РЕЛИГИОЗНЫХ ОБЪЕДИНЕНИЙ
  15. Александр Кырлежев (Москва) ОБ ОТКРЫТОСТИ ПРИХОДА
  16. Андрей Черняк (Москва) МИРЯНЕ В ПРИХОДЕ
  17. ГЕОРГ ВИЛЬГЕЛЬМ ФРИДРИХ ГЕГЕЛЬ. ФИЛОСОФИЯ РЕЛИГИИ В ДВУХ ТОМАХ / ТОМ 2 / МОСКВА, 1977
  18. Александр Копировский (Москва) ПРИХОД В РОССИИ В XII-XX вв. (по работам А.А. Папкова)
  19. О свящ. изображениях (иконах) и других свящ. Предметах