Свящ. Борис Михайлов (Москва) О БОГОСЛУЖЕБНОМ ЯЗЫКЕ

Я хотел бы кратко остановиться на двух вопросах, связанных с деятельностью прихода храма Успения в Печатниках. Прежде всего — задаться вопросом: что такое новшество в приходской жизни? Произвол человеков или выявление чего-то сущностного, свойственного Церкви по ее природе? Что стоит за словами "обновление", "неообновленчество", "канон", "традиция", "дерзновение", "творчество"? Мне думается, тут то, что мы, вообще говоря, хорошо знаем. Это общее место. Господь приходит как благодать, как живое творчество, как жизнь новая, которая по природе своей не имеет конца, не имеет границ. "Се творю все новое", "разрушу храм сей", и — "отныне молиться будете в Духе и Истине". На кого более всего ополчается Христос в Евангелии? На хранителей сложившейся структуры, — нельзя сказать, что она совсем безблагодатна, но именно книжники и законники являются единственным объектом праведного гнева Новой Жизни, пришедшей Новой Благодати.

Итак, с одной стороны — благодать, а с другой — некое установление, закон. И эту проблематику очень живо и очень ярко выявляет уже апостол Павел: "Не исполнением закона спасаемся, а верой" — вот этот спор с иудеями. Но никто, как апостол Павел, не потрудился в насаждении известного порядка общинной жизни, известного устройства, т.е. того, что является как бы законом, но уже в Новом Завете. Итак, речь идет о законе и благодати, о двух началах, свойственных природе Церкви как бого- человеческому организму. Это было всегда и всегда есть. Каждый из нас, в каком бы сане или служении он перед Богом ни представал, обязательно сталкивается с этой напряженной внутренней духовной дилеммой закона и благодати. И если мы не уклоняемся от такого вызова, если мы сознаем себя обязанными выявить смысл происходящего (акцент, который о. Георгий постоянно делает, на нашем долге перед Богом, перед людьми — выявить смысл происходящего), то мы так или иначе вступаем в сферу по преимуществу харизматического служения, спаситель- ного для человека и Церкви, но вместе с тем сопряженного с большим внутренним риском не просто для человека, но и для Церкви тоже, — "зрите, яко опасно ходите", "Духа не угашайте, пророчества не уничижайте", но "трезвитесь".

Яркие примеры такого харизматического служения у всех нас на виду. Это многие деятели православного нашего зарубежья, это деятельность приснопамятного архимандрита Тавриона и митрополита Сурожского Антония. Так что все это в моих глазах имеет очень высокий авторитет. Кризисные и переходные эпохи с неизбежностью предполагают выявление жизненно важных проблем в жизни Церкви и творческий ответ на них. И мне кажется, безусловной заслугой прихода о. Георгия Кочеткова и всех его соработников является то, что они не уклонились от вызова времени и мужественно несут крест свидетельства о наших язвах, наших болезнях и предлагают пути их преодоления.

Понятно, что в самом этом служении и в отношении к нему, в его оценке сильно звучит субъективная сторона дела. Разноголосица мнений, их страстность и крайность являются следствием разного отношения к выявленной приходом Успения в Печатниках проблематике современной церковной жизни. Для кого-то это укор, для кого-то — побуждение к самокритике. Кто-то отмахивается и даже впадает в раздражение, активное неприятие. Кто- то видит реальные опасности, всегда связанные с ненормативностью творческого подхода. Нам всем очень мешает современная политизация сознания. Именно вследствие этого, как мне кажется, происходит весь шум. Что касается моей позиции, то я отношусь к делу о. Георгия и его соратников с большим уважением и благодарностью, но считаю, что опасность отрыва от церкви здесь существует, и хочу показать это на примере богослужебного языка.

Все дело в том, как мы относимся к языку богослужения. Что это для нас — функция богослужения или его составная часть? Вот икона Пресвятой Троицы — это что, просто изобразительная информация о том, что храм посвящен Пресвятой Троице, или она входит составной частью в процесс и дело богослужения? В таком случае она должна обладать качествами, которые могли бы выявить онтологию богослужения. Так же и язык. Если богослужение носит для нас не прикладной характер, а является восхождением, таинством (я не имею в виду таинство Ев- харистии, все богослужение само по себе есть некое откровение и таинство), обретением горнего, то тогда и язык богослужения должен обладать такими свойствами, которые могли бы понести необходимую онтологическую нагрузку. Исторически это очень важно иметь в виду, потому что примеры могут быть разные. Вчера мы слышали от Елены Дмитриевны о том, как у них переходят на французский язык. Понятно, это русские люди, это православная церковь, православное сознание, исповедание догматически православное, но они как бы уже в другой культуре, в другой ментальное™. Там это естественно. Мы же говорим о России, о русском культурном сознании, о его тысячелетних корнях.

Исторически сложилось так, что именно церковнославянский язык составляет неразрывное целое и с древнерусским храмом, до нарышкинского барокко. Я имею в виду древнерусский храм, потому что нарышкинское барокко — это уже другой язык. Он тоже, как мне представляется, мало подходит для того, чтобы выражать онтологию богослужения. Он выражает восторг, он выражает переживания человека, его воодушевление, но это совершенно другой акцент по сравнению с древнерусским храмом, мозаикой и фреской в нем, мерным ходом богослужения, его течением, золотом, символическим значением этого золота, богослужебных облачений и т.п. Речь не идет о пышности византийского двора. Речь идет о том, что это есть икона Неба. И неразрывной составной частью этой иконы является церковнославянский язык — для человека русского сознания, русских культурных корней и православного. Это очень важно. И вспомните, что вчера говорил о. Виталий Боровой: "Я-то уж умру с церковнославянским, я только это воспринимаю", — с такой очень личной интонацией. Но мне кажется, дело здесь не в субъективном отношении каждого из нас, а в самом существе, потому что мы любим в богослужении не то, что мы переживаем по поводу богослужения, а то, что оно нам таинственно являет, и мы этим чрезвычайно дорожим. Это для нас великая жизнь, великая радость. Почему не годится для этой цели русский язык? Потому что в церковнославянском языке человек мерится величием Божиим. Это заложено в материи языка, его лексике, строе, движении, в его внутренней иерархии. В русском языке человек сам выявляет свое человеческое величие, любуется дарами своими и подчас рис- кует забыть, что дары эти ему даны от Бога. В русском языке выступает человек самоутверждающийся, человек ренессансный и, если хотите, — человек Реформации. В этом я вижу большую опасность. Вспомните историю Лютера, это желание перевести на язык, всем понятный и доступный, это самосознание Лютера: всё, теперь мы свободны, теперь мы поступаем по смыслу и по духу.

Церковнославянский язык в единстве богослужения есть икона Бога. Русский же язык есть изображение человека, жизни его души, протекания человеческого бытия, в том числе и во время богослужения. Он обладает богатством, музыкальностью в мо- цартовско-пушкинском понимании. Но это совершенно другая музыка, и совершенно другой акцент, и совершенно другое достоинство. Церковнославянский язык поставляет и оценивает человека мерой церковной, русский язык представляет и выражает человека в понятиях гуманизма нового времени. Это особенно чувствуется в великопостном чтении. Строй, синтаксис, словарь представляет человека смиренномудрствующего, немотствующего. Язык его как бы покрывает — человека, личностное начало. У человека здесь как бы нет личностного языка — есть соборный язык. Попробуйте по-русски совершить великопостное служение — совсем другой дух будет. И дело не в том, что он другой, а в том, что он — противоположный. Мы на церковнославянском не говорим — это верно. Но на церковнославянском языке с нами говорит Небо. И эта его инаковость, эта его недоступность должна сохраниться навсегда. Живую аналогию этой паре составляет иконопись и так называемая религиозная живопись. Противоположность их настолько наглядна и ощутима нами, что превознесение ценности иконы как богооткровенного языка ни у кого, я думаю, в этой аудитории не вызывает возражений. И, наоборот, хорошо видно, как религиозная живопись, возникающая в России во времена Симона Ушакова, очень скоро, уже в XVIII в., выявляет свою богослужебную непригодность и на протяжении двух с лишним столетий предстает перед нами как тягостное свидетельство постепенной деградации церковного духа, упадка веры и благочестия и, в конце концов, полного религиозного банкротства. Возьмите Нестерова, возьмите того же Васнецова и т.д.

Богослужению на церковнославянском не будет противоречить, конечно, келейное употребление русского языка. И здесь все, что сейчас пишется и говорится о переводе Библии на русский язык, о разных переводах для разных социальных групп и т.д. — все это мне кажется вполне приемлемым.

Даже можно было бы в каких-то случаях вводить русский язык, и это было бы нормально, когда, например, бывает так, что надо освящать больницу, школу, какое-то производство. Сама молитва должна быть на церковнославянском, но там люди менее всего подготовлены к восприятию церковнославянского, особенно Священного писания на этом языке. В храме помогают стены. Мы уже включены в этот блок, говоря современным языком. И даже для человека малограмотного язык этот в этом смысле доступен. А когда читаешь Апостол на малом водоосвящении, то чувствуешь, что люди совершенно не понимают текста, они не готовы. Тут вполне можно было бы читать по-русски. Но это мое личное мнение. Думаю, что как священник я смогу себе это позволить только тогда, когда это будет соборно благословлено, обсуждено, принято всей Церковью. И тогда я со спокойной совестью смогу это делать. Вот те малые мысли, которыми я хотел с вами поделиться.

О. Георгий Кочетков. Спасибо. Я очень рад, что мы сегодня имели возможность выслушать доклад о. Бориса, потому что, если честно сказать, мне казалось самым большим недостатком нашей конференции то, что у нас не было достаточного многообразия мнений. Отец Борис высказал свое мнение, мнение человека, достаточно просвещенного, здесь не скажешь, что человек в каком-то идеологическом запале что-то говорит, и это тем более интересно. Конечно, я человек грешный, люблю и Пушкина, и Моцарта, и люблю всерьез, не для забав, и поэтому для меня, например, приемлемы слова Бердяева о том, что в Реформации, в новом времени, было великое положительное историческое явление. Это было восстание человека против его подавления во времена средневековья, когда было много золота, которое символизировало благодать и любовь, но самой-то благодати и любви не хватало. Поэтому я боюсь таких эстетических воззрений на славянский язык, тем более что мне приходилось не переводить, а русифицировать, правда, сильно русифицировать, церковнославянские тексты, так, чтобы они понимались, оставаясь церковнославянскими, понимались народом на слух. Эта проблема стоит, конечно, особенно остро, и я совершенно согласен с о. Бори- сом. Допустим, когда я еду куда-нибудь в больницу причащать человека, там я просто не могу читать по-славянски то, что читаю по-славянски в храме. Я там хоть с листа, но перевожу, имея достаточные навыки делать это с листа и зная эти молитвы почти наизусть. Я это делаю во всех случаях и даже очень скорблю, когда кто-то из моих чтецов этого не делает, хотя я им оставляю свободу поступать так, как они находят нужным, — читать по- славянски или по-русски. Но именно в больницах, в этих особых условиях, участвуют в таинствах люди малоцерковные, а очень часто присутствуют при этом и нецерковные люди. Подобная ситуация есть ведь и в храме.

Конечно, нужен не тот русский язык, которым мы привыкли изъясняться, который привыкли использовать. Нужен литургический русский язык. Мы об этом всегда говорили. Удалось ли нам не то, чтобы создать литургический русский язык, но хотя бы продвинуться на один шаг в этом направлении — решать вам, не мне. Недавно вышла из печати книга русифицированных текстов вечерни, утрени и литургии св. Иоанна Златоуста6 в том чи- нопоследовании, в котором они совершались в основном в нашем храме. В скором времени она будет распространяться как учебное пособие в нашей Высшей школе и уже распространяется среди преподавателей. По понятным причинам мы ее не выставляем пока за ящик в открытую продажу. Может быть, она и не будет даже в свободной продаже. Но она все-таки печаталась не для того, чтобы лежать на складе. Так вот мне бы очень хотелось, чтобы получившие эту книгу сказали, удалось ли нам сделать хотя бы шаг в направлении создания литургического русского языка. Должен признаться, что меня не удовлетворил ни один из существовавших прежде переводов на русский язык, ни один — говорю это очень ответственно. Были очень удачные переводы, того же Евграфа Ловягина, другие переводы, но, думаю, что сейчас нужны новые. И, конечно, справедливая критика нашего богослужения может исходить только от людей, которые были, и не однажды, у нас в храме, но какой-то такой, особой критики, к сожалению, как раз и не было. Когда же критика исхо- дит от людей, которые не были у нас в храме, за редчайшим исключением, повторяю, за редчайшим, то это вызывает подозрения. Нельзя критиковать, не зная предмета вовсе. Я за то, чтобы сохранить богатство славянского языка. Поэтому мы и назвали "Русифицированные тексты", не "русский перевод", не "русское богослужение", а "русифицированное", т.е. брались за основу церковнославянские тексты. Мы знали, что в их основе лежит чаще всего греческий текст, и пытались, сохранив эту традицию, довести ее до возможности понимания современным русским человеком на слух того, что мы имеем на сегодняшний день в церкви. Священнические молитвы читаются у нас вслух, во время пения хора или не во время пения, но читаются вслух, т.к. нужно, чтобы они были понятны не только для самого священника и не только для присутствующих в алтаре.

Поддерживая пафос любви к славянскому языку, я считаю, что русский богослужебный язык должен быть преемственным по отношению к церковнославянскому языку, я имею в виду русский — во всем его богатстве, а не просто язык, который мы имеем на сегодняшний день. Мы не можем церковнославянский сбросить со счетов, это верно. Мы должны знать, что является нашей основой. Церковнославянский язык, церковнославянская культура должны быть в основе. Таково мое убеждение. В прессе была острая критика этих моих взглядов. Один из участвовавших в нашей конференции священнослужителей, очень остро выступив в печати, заявил, что даже не нужно ставить такую задачу: никакого русского литургического языка не было и не будет, и нужно просто переводить на русский язык — и все. Я с этим не согласен. В Церкви должна быть преемственность.

Е. Аржаковская. Дорогой отец Борис, дорогой сосед, — мы обнаружили, что мы соседи здесь, в Москве. Вы говорили обо мне, цитировали мое вчерашнее свидетельство, но я хочу привести еще одно свидетельство. Вы представили наше общество французских православных, бывших русских, как обособленный пример. Но я хочу сказать о других православных, во всем мире. На каком языке молятся греки? На современном греческом. На каком языке молятся православные американцы? На современном английском, американизированном языке. И у них, и у нас нет впечатления, что мы опошляем этот язык. Вы сказали о та- инстве языка как такового, о таинстве иконы как таковой. Всякий язык — священный, если он обращен к Богу. А на каком языке говорил Иисус Христос? На арамейском, и на том же языке говорили апостолы и рыболовы, употребляли те же слова, когда передавали друг другу сети. Не было другого языка, не было священного языка тогда на территории вдоль Геннисаретского озера. Любой язык может быть опошлен в наших мыслях из-за грехопадения, но любой язык священен как таковой, и об этом размышлял о. Сергий Булгаков в "Философии имени", когда писал о философии языка, о философии слова, священного слова. Вот, что я хотела сказать.

О. Георгий Кочетков. Спасибо. Александр Михайлович,— пожалуйста.

А. Копировский. Елена Дмитриевна успела раньше и значительно тоньше высказать все, что я собирался сказать. Поэтому я свой вопрос, естественно, снимаю. Но я хотел бы поблагодарить о. Бориса уже за то, что он не назвал русский язык языком сутенеров, наркоманов и кого-то еще, как это в недавней полемике против русификации богослужения употреблялось напропалую. Просто приятно как ремарку вспомнить Всеправославный русский собор с участием всех наших самых "правых", самых "красных", самых "коричневых", самых других людей, где пелись гимны русскому языку. Там цитату из Тургенева распели: "Великий, могучий..." Трио юных девушек замечательно все это пело под рояль. Но когда был задан очень мягкий вопрос, как же быть с богослужением, то крик был очень громкий. Выступление о. Бориса мне показалось немножко декларативным. Церковная живопись и иконопись на самом деле никогда реально не противопоставлялись, они существовали сами по себе. Мне также трудно понять, почему нужно противопоставлять Васнецова и Нестерова. Нестеров — это очевидная неудача, его церковную живопись не приняла прежде всего Церковь. Васнецова вы можете видеть практически в каждом храме XX в. Рецепция произошла, безусловно. Васнецов тоже относился к себе очень критично. Но Церковь его приняла, а Нестерова — нет. И я думаю, что нужно как следует еще говорить о Симоне Ушакове. Это не только искусствоведческая проблема, потому что при внимательном изучении становится ясно, что Ушаков всеми силами противостоял проникновению живописного начала в иконопись. Мне об этом приходилось много говорить. Живая переоценка ценностей все время должна происходить, происходить в диалоге и все-таки с мягким, но достаточно крепким подходом. Это я и хотел сказать. Спасибо.

<< | >>
Источник: Материалы Международной богословской конференции. "Приход в Православной церкви" (Москва, октябрь 1994 г.). М.: Свято-Филаретовская московская высшая православно-христианская школа, 256 с.. 2000

Еще по теме Свящ. Борис Михайлов (Москва) О БОГОСЛУЖЕБНОМ ЯЗЫКЕ:

  1. Свящ. Владимир Лапшин (Москва) О НЕКОТОРЫХ АСПЕКТАХ БОГОСЛУЖЕБНОЙ ЖИЗНИ ПРИХОДА
  2. Свящ. Георгий Кочетков (Москва) ОПЫТ МИССИОНЕРСКО-ОБЩИННОГО ПРИХОДА
  3. Свящ. Георгий Чистяков (Москва) СЛОВО БОЖИЕ И МОЛИТВОСЛОВ В ЖИЗНИ ПРИХОДА
  4. Л. А. Михайлов, В. П. Соломин, А. Л. Михайлов, А. В. Старостенко и др.. Безопасность жизнедеятельности: Учебник для вузов / — СПб.: Питер. — 302 с.: ил., 2006
  5. Свящ. Всеволод Чаплин (Москва) К ВОПРОСУ О ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ ОТНОСИТЕЛЬНО ПРИЗНАНИЯ ИМУЩЕСТВЕННЫХ ПРАВ РЕЛИГИОЗНЫХ ОБЪЕДИНЕНИЙ
  6. О свящ. изображениях (иконах) и других свящ. Предметах
  7. Богослужебные цвета
  8. ПОРЯДОК действий государственного учреждения города Москвы "Городская служба перемещения транспортных средств" (государственное учреждение ТСПТС") и ГУВД г. Москвы при помещении задержанного транспортного средства на специализированную стоянку, его хранении и выдаче (в ред. постановления Правительства Москвы от30.05.2006 № 347-ПП)
  9. А. В. Михайлов ИЗ ИСТОРИИ ХАРАКТЕРА387
  10. МИХАЙЛОВ Тимофей Васильевич
  11. А.В. Михайлов Выдающийся музыкальный критик
  12. В. М. Губанов, Л. А. Михайлов, В. П. Соломин. Чрезвычайные ситуации социального характера и защита от них, 2007
  13. Л.И.Сазонова Космос смысла Александр Михайлов: Жизнь в слове
  14. Вы, действительно, хорошо известны в Ленинграде. Почему Ленинград, а не Москва? Или и Москва тоже?
  15. Священномученик Борис (Боголепов)
  16. Свящ. Александр Сухов (Ульяновск) О ЖЕРТВЕННОМ СЛУЖЕНИИ
  17. Свящ. Вячеслав Перевезенцев (г. Черноголовка, Московская область) О ЧИНОПОСЛЕДОВАНИИ ТРЕБ
  18. Страстотерпцы Борис и Глеб