§ 42. БОРЬБА ЗА СОЦИАЛЬНУЮ СПРАВЕДЛИВОСТЬ С ПОЗИЦИЙ АТЕИЗМА


На рубеже XVIII-XIX веков в русле общей устремлённости к просвещению и рационалистическому постижению жизни искание царства правды, лежащее в глубине души русского народа, стало проявляться внешне уже не столько на почве религиозной мотивации, сколько в форме протеста передовых представителей русской интеллигенции против несправедливостей общественного устройства.
«Первым русским интеллигентом был Радищев... Слова Радищева “душа моя страданиями человеческими уязвлена была” конструировали тип русской интеллигенции... Французские идеи преломлялись в русской душе прежде всего как сострадательность и человеколюбие... Первые шаги русской интеллигенции на путях просвещения сознания, а не революции, сопровождались жертвами и страданиями, тюрьмой и каторгой lt; Радищев, Новиков gt;... Само сознание было у нас восстанием против окружающей действительности, против императорской России. Просвещение разрушило старую веру в православное царство и искание царства приняло другое направление, по иному была осознана русская миссия» [106, с. 19,20]. «Интеллигенция была у нас идеологической, а не профессиональной или экономической группировкой, образовавшейся из разных социальных классов, сначала по преимуществу из более культурной части дворянства, позже из сыновей священников и диаконов, из мелких чиновников, из мещан и, после освобождения, из крестьян. Это и есть разночинная интеллигенция, объединённая исключительно идеями, и притом идеями социального характера... В России самодержавной и крепостнической вырабатывались самые радикальные социалистические и анархические идеи. Невозможность политической деятельности привела к тому, что политика была перенесена в мысль и в литературу» [106, с. 17, 18].
Н.А. Бердяев, знавший историю и содержание идейных течений России XIX века не только как профессиональный философ, но и как более близкий к ним во времени свидетель, рисует картину закономерного преемственного развития и органической взаимосвязи духовных исканий русского самосознания в широчайшем диапазоне от древних православных истоков до марксистско-ленинского мировоззрения. И в тех атеистических и радикальных революционных движениях, какими явились в России нигилизм, народничество, анархизм, социализм, Бердяев прослеживает разнообразные, но связанные глубоким внутренним единством проявления осмысления русской идеи как поисков и осуществления царства правды на земле. Благотворный потенциал христианского учения остался бы не реализованным, если бы не порождал активного стремления добиваться не искажённого воплощения как в части индивидуального бескорыстия и самоотвержения, так и в части достижения социальной справедливости. А поскольку церковь не проявляла должной заботы об установлении социальной справедливости, сделавшись служанкой господствующих слоёв, борьба за интересы эксплуатируемых масс стала сливаться с борьбой против религии, обретая себе союзника в атеистическом классическом научном мировоззрении.
И всё-таки, учение Иисуса Христа играло важную роль в формировании чувства личной ответственности за судьбу народа у видных деятелей революционного движения в России. Даже наиболее материалистически настроенный Герцен писал: «Евангелие я читал много и с любовью... Я читал без всякого руководства, не всё понимал, но чувствовал искреннее и глубокое уважение к читаемому. В первой молодости моей я часто увлекался вольтерианизмом, любил иронию и насмешку, но не помню, чтоб когда-нибудь я взял в руки Евангелие с холодным чувством, это меня проводило через всю жизнь; во все возрасты, при разных событиях я возвращался к чтению Евангелия, и всякий раз его содержание низводило мир и кротость на душу» [103, ч. 1, конец гл. II, с. 71, т.1].
«Русский нигилизм отрицал Бога, дух, душу, нормы и высшие ценности. И тем не менее нигилизм нужно признать религиозным феноменом. Возник он на духовной почве православия, он мог возникнуть лишь в душе получившей православную формацию... В основе русского нигилизма, взятого в чистоте и глубине, лежит православное мироотрицание, ощущение мира лежащим во зле, признание греховности всякого богатства и роскоши жизни... Он есть восстание против неправды истории, против лжи цивилизации... Русские нигилисты 60-х годов — я имею в виду не только Писарева, но и Чернышевского, Добролюбова и др. — были русскими просветителями, они объявили борьбу всем историческим традициям, они противополагали “разум”... всем верованиям и предрассудкам прошлого» [ 106, с. 37-38 ].
«Замечательнее всего, что русские люди, получившие нигилистическую формацию, легко шли на жертвы, шли на каторгу и на виселицу. Они были устремлены к будущему, но для себя лично они не имели никаких надежд, ни в этой земной жизни, ни в жизни вечной, которую они отрицали. Они не понимали тайны Креста, но в высшей степени были способны на жертвы и отречение. Они этим выгодно отличались от христиан своего времени, которые проявляли очень мало жертвоспособности и были соблазном, отталкивающим от христианства. Чернышевский, который был настоящим подвижником в жизни, говорил, что он проповедует свободу, но для себя никакими свободами никогда не воспользуется, чтобы не подумали, что он отстаивает свободы из эгоистических целей» [106, с. 39-40].
«Не случайно в русском нигилизме большую роль играли семинаристы, дети священников, прошедшие православную школу. Добролюбов и Чернышевский были сыновья протоиереев и учились в семинарии... Семинаристы через православную школу получали формацию души, в которой большую роль играет мотив аскетического мироотрицания. Вместе с тем в семинарской молодёжи второй половины 50-х годов и начала 60-х годов назревал бурный протест против упадочного православия XIX века, против безобразия духовного быта, против обскурантской атмосферы духовной школы. Семинаристы начали проникаться освободительными идеями просвещения, но проникаться по-русски, т.е. экстремистски, нигилистически... Вместе с тем в молодёжи пробудилась жажда социальной правды, которая была в ней порождением христианства, получившего новую форму. Семинаристы и разночинцы принесли с собой новую душевную структуру, более суровую, моралистическую, требовательную и исключительную, выработанную более тяжёлой и мучительной школой жизни, чем та школа жизни, в которой выросли люди дворянской культуры» [ 106, с. 40 ].
«Для понимания генезиса русского нигилизма в широком смысле слова и русской революционности 60-х годов очень интересен образ Добролюбова... Это была структура души, из которой выходят святые. Это одинаково можно сказать и про Добролюбова и про Чернышевского. Добролюбов получил чисто православное религиозное воспитание... В детстве и ещё в ранней молодости он был очень религиозен... У него было сильное чувство греха и склонность к постоянному покаянию... Он был очень набожен... Добролюбов был человек чистый, суровый, серьёзный, лишённый всякой игры, которая была у людей дворянской культуры и составляла их прелесть. И вот ща набожная, аскетическая до суровости серьёзная душа теряет веру. Он теряет веру, поражённый злом, несправедливостью, страданиями жизни. Он не мог примириться с тем, что у такого злого, исполненного несправедливостей и страданий мира есть всеблагий и всесильный Творец... Он также не может примириться с низменностью быта русского духовенства, с его малой духовностью, с обскурантизмом, с отсутствием всякой реализации христианства в жизни» [106, с. 41]. «Н. Чернышевский был властителем дум не только радикальной интеллигенции 60-х годов, но и последующих поколений... Чернышевский был обвинён в составлении прокламаций к крестьянам, при этом обвинение было основано на фальсификации почерка и ложных показаниях. Он был приговорён к семи годам каторги и после этого провёл ещё двенадцать лет в Восточной Сибири в исключительно тяжёлых условиях. Сибирь и каторгу он вынес, как настоящий подвижник. Чернышевский был очень кроткий человек, у него была христианская душа и в его характере были черты святости. Истязание Чернышевского было одним из самых постыдных деяний русского правительства старого режима» [106, с. 42].
«Народничество есть столь же характерное русское явление, как и нигилизм, как и анархизм. У нас было народничество левое и правое, славянофильское и западническое, религиозное и атеистическое. Славянофилы и Герцен, Достоевский и Бакунин, JI. Толстой и революционеры 70-х годов — одинаково народники, хотя и по разному. Народничество есть прежде всего вера в русский народ, под народом же нужно понимать трудящийся простой народ, главным образом крестьянство... Чувство вины перед народом играло огромную роль в психологии народничества. Интеллигенция всегда в долгу перед народом, и она должна уплатить свой долг. Вся культура,полученная интеллигенцией, создана на счёт народа, на счёт народного труда и это налагает тяжёлую ответственность на приобщённых к этой культуре... Культура сама по Себе не есть оправдание жизни, она куплена слишком дорогой ценой порабощения народа» [106, с. 48-49 ].
А.И. Желябов, стоявший во главе террористической организации “Народная воля”, которая подготовила и осуществила убийство царя Александра II, «сам происходил из народа, из крестьян, он был сначала народником и отрицал значение политической борьбы. Безысходность движения интеллигенции в народ привела Желябова к сознанию неизбежности борьбы с самодержавием, как первой задачей. Желябов совсем не был фанатиком и изувером подобно Нечаеву... на суде по делу 1 марта, на вопрос, православный ли он, он ответил: “Крещён в православии, но православие отрицаю, хотя сущнооть учения Иисуса Христа признаю. Эта сущность учения среди моих нравственных побуждений занимает почётное место. Я верю в истинность и справедливость этого вероучения и торжественно признаю, что вера без дел мертва есть и что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за право угнетённых и слабых, и если нужно, то за них и пострадать: такова моя вера”» [106, с. 61]. На том же судебном процессе Желябов говорил: «Мы не анархисты, а государственники, мы признаём, что государственность неизбежно должна существовать, поскольку будут существовать общие интересы. Но мы критикуем существующий экономический строй... мы, переиспытав разные способы действовать на пользу народа, в начале 70-х годов избрали одно из средств: ...мирную пропаганду социалистических идей... движение совершенно бескровное, отвергавшее насилие, не революционное, а мирное — было подавлено. Целью моей жизни было служить общему благу. Долгое время я работал для этой цели путём мирным и только затем был вынужден перейти к насилию. Я сказал бы так: от террористической деятельности я, например, отказался бы, если бы изменились внешние условия» [108, с. 509].
После того как революционное движение сформировалось и борьба между революционерами и властью стала играть существенную роль в жизни общества, вступает в действие логика взаимного отрицания в этой борьбе. Память о мучениках взывала к отмщению, а власти, ощутив грозящую опасность, ужесточали преследования инакомыслящих. В пылу борьбы отходили на второй план и в забвение исторические идейные истоки революционного движения, которое выстраивало свою новую идеологию, отталкиваясь от проявившегося облика противника — господствующих классов, эксплуатирующих и угнетающих большинство народа. Для обеих противоборствующих сторон религия перестала играть важную роль: революционеры с гордостью исповедовали атеистическое мировоззрение как научно обоснованное и подлинно гуманное, а защитники традиционного образа жизни и религии не принимали всерьёз в своей борьбе христианские заповеди бескорыстия, терпимости и непротивления. Стремясь напомнить об этих заповедях, Л.Н. Толстой писал новому царю Александру III: «Я, ничтожный, не признанный и слабый, плохой человек, пишу русскому императору и советую ему, что ему делать в самых сложных, трудных обстоятельствах... не число важно, не то, чтобы уничтожить или выслать их lt; революционеров gt; побольше, а то, чтобы уничтожить их закваску, дать другую закваску. Что такое революционеры? Это люди, которые ненавидят существующий порядок вещей, находят его дурным и имеют в виду основы для будущего порядка вещей, который будет лучше... Убивая, уничтожая их — нельзя бороться с ними. Не важно их число, а важны их мысли. Для того чтобы бороться с ними, надо бороться духовно. Их идеал есть общий достаток, равенство, свобода. Чтобы бороться с ними, надо поставить против них идеал такой, который был бы выше их идеала, включал бы в себя их идеал... Есть только один идеал, который можно противопоставить им: тот, из которого они выходят, не понимая его и кощунствуя над ним, тот, который включает их идеал — идеал любви, прощения и воздаяния добром за зло... Есть только один идеал, один путь, которым уничтожится зло. Бдеснуть, как молнией, с высоты трона примером величайшего милосердия! И тысячи, тысячи поймут! Миллионы поймут! Сын простил убийц своего отца» [108, с. 488, 489]. Передать это письмо царю Толстой попросил оберпрокурора Синода Победоносцева. «Да тут поразил столицу философ Владимир Соловьёв: в публичной лекции 28 марта, уже во время суда, он внезапно заговорил о предстоящем приговоре и призвал царя “простить безоружных”, чем вызвал смятение и восторг в зале. И тогда Победоносцев написал царю о том, что в ход пущена мысль, которая приводит его в ужас. “Уже распространяется между русскими людьми страх, что могут представить Вашему Величеству извращённые мысли и убедить Вас в помиловании преступников... Ради Бога, Ваше Величество, да не проникнет в сердце Вам голос лести и мечтательности”. Александр III написал сверху: “Будьте покойны, с подобными предложениями ко мне не посмеют прийти никто, и что все шестеро будут повешены, за что я ручаюсь”» [108, с. 491-492 ].
Советы Льва Толстого и Владимира Соловьёва, при всей глубине их мудрости и верности идеалам Учения Христа, и в самом деле были “голосом мечтательности”, потому что назревшие в обществе противоречия не могли быть разрешены поступком одного человека, хотя бы и облечённого самодержавной властью в государстве. Когда Александр II отменил крепостное право в 1961 году, Андрею Желябову было 7 лет, и все впечатления о несправедливости существующего экономического строя получены им в последующие два десятилетия. Значит даже гуманные настроения царя были бессильны изменить положение, при котором собственники земли и капитала несправедливо и безжалостно присваивали плоды труда подавляющего неимущего большинства общества. Можно ли было убедить помещиков и капиталистов вместе с обслуживающими их интересы состоятельными сословиями поделиться по христиански материальными благами с обездоленными и угнетёнными? Церковь не ставила такой задачи перед господствующими классами, а если церковь выполняет функции представителя Бога на земле, то не следует ли отсюда, что и Бог не может или не желает устранить несправедливость? Это подкрепляло сомнения в существовании Бога, высказанные естествоиспытателями даже независимо от социальных проблем, на основе только физико-математических теорий.
На том уровне понимания природы и общества, который был доступен научной мысли в XIX веке, ещё не удавалось осознать синтез целенаправленного могущества разумных творческих сил Космоса и самопроизвольного стихийного протекания процессов в вещественном мире. Поэтому мыслители вынуждены были занимать одностороннюю позицию сообразно тому, какие стороны многогранной действительности более соответствовали воспитанным в них склонностям и накопленному жизненному опыту. И подобно тому как для решения теоретических разногласий в области естествознания требуется научно-техническое экспериментирование, так в области общественных отношений необходим опыт исторический, затрагивающий условия жизни всех слоев общества и всех стран. За теоретической критикой недостатков общественного устройства передовыми мыслителями должна была последовать действенная критика народа, которая с неодолимой необходимостью вершит свой радикальный суд, хотя бы и страдающий однобокостью. После казни народовольцев идеалы социальной справедливости стали особенно быстро приобретать самостоятельное влекущее и вдохновляющее значение, отделившись от религиозных христианских истоков. И уже поколения людей, родившиеся и воспитанные в социалистической стране в духе атеистического материализма, воспринимали идеи гуманности, коллективизма, общего блага через марксистско-ленинское учение о коммунизме, вне какой-либо связи с религиозными учениями, которых не знали и не признавали. Больше того, впитывалось убеждение, что подлинный гуманизм и действенная помощь униженным и угнетённым невозможны без революционного движения, а религия приспособлена господствующими классами для обслуживания их корыстных интересов и иной быть не сможет. Нельзя сказать, что такое убеждение было беспочвенным, но от него был сокрыт исторический процесс генезиса идей гуманизма и социальной справедливости.
§43. ПРОТИВОРЕЧИТ ЛИ СОЦИАЛИЗМ ХРИСТИАНСТВУ?
Для поверхностного взгляда такое противоречие очевидно. Атеизм был одной из основ программы и устава коммунистической партии, в обязанность коммунистам вменялась атеистическая пропаганда, коммунистическая власть разрушала и закрывала храмы, преследовала священнослужителей. И сейчас, когда церковь опять в фаворе у властителей государства, она позиционирует себя как принципиальная противница социализма и социалистического этапа в истории России. И всё-таки, этим не снимается вопрос, где лучше исполнялось Учение Христа: в Российской империи, поддерживаемой церковью, или в Советском Союзе. Здесь уместно вспомнить одну из евангельских притчей. «У одного человека было два сына; и он, подошед к первому сказал: сын! пойди, сегодня работай в винограднике моём. Но он сказал в ответ: не хочу, а после, раскаявшись, пошёл. И подошед к другому, он сказал то же. Этот сказал в ответ: иду, государь; и не пошёл. Который из двух исполнил волю отца?» (Мф., 21, 2831). Этот вопрос Христос обратил к первосвященникам и потом сказал им же: «Потому сказываю вам, что отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его... И слышавши притчи Его, первосвященники и фарисеи поняли, что он о них говорит» (Мф., 21, 43, 45). В Евангелии неоднократно подчёркивается, что Бог ценит не тех, кто Ему славословит, а тех, кто исполняет Его волю, выраженную в заповедях.
При социализме как нигде и никогда прежде была решена проблема освобождения человека от порабощения частной собственностью, признанная в Евангелии главным препятствием на пути к Царству Небесному. В беседе с юношей, стремившимся к совершенству и жизни вечной, «Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди продай имение твоё и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною. Услышав слово сие, юноша отошёл с печалью, потому что у него было большое имение. Иисус же сказал ученикам Своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное; и ещё говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» (Мф., 19, 21-24). Церковь может оправдываться тем, что на протяжении тысячелетий господства частной собственности в обществе не могла она противиться этому, что хорошо и то, что сохранила Божье слово о вреде частной собственности на материальные богатства. Так вот ей предоставлено историей испытание: после советских десятилетий, когда церковь хоть и претерпевала утеснения, но не была запрещена, наступил возврат частной собственности в России, и тогда церковь радостно слилась с властью богачей, принимая подношения от их неправедно обретённых состояний, и сама увлечённо предалась делам обогащения, взвинтив мзду за религиозные услуги и на деле презрев слова Христа: «Не можете служить Богу и маммоне (богатству)» (Мф., 6,24). Вот и выходит, что социалистический образ жизни не на словах, а на деле учил народ ценности евангельского предостережения «...берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения» (Лк., 12,15). Правда, при этом коммунисты не обещали людям, что за высоконравственную жизнь они получат сокровища на небесах по слову Евангелия: «Не собирайте себе сокровища на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкопывают и крадут; но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкопывают и не крадут; ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф., 6,19-21). Но тем ценнее добродетель, которая находит награду в самой себе, а не становится предметом торга за высшую награду жизни вечной.
«Велик душой на смерть идущий. Когда он знает наперёд,
Что после смерти в дне грядущем Уж ничего его не ждёт,
Что он из праха не восстанет (Хотя б для страшного суда).
В предсмертной вспышке и тумане Погаснет всё. И навсегда.
...Но подвиг духа не напрасен. Нет безнадёжной пустоты.
О как воистину прекрасен Hvx бескопыстной чистоты.
Когда лишь радость торжествует И каждый шаг, и каждый миг— Не для себя и не впустую,
А для других, а для других!
Пусть вера числится неверьем,
Пусть в их глазах застыла мгла,
Мы и сегодня не измерим,
Какая вера в них жила.
Их вера двигала горами И континентами порой Своими дерзкими словами:
“Ни бог, ни царь и ни герой!”»
Это стихи замечательного советского поэта Валентина Митрофановича Сидорова [109, с. 320].
Весь уклад жизни в социалистическом обществе был призван освободить человека от соблазна стяжательства. Конечно, люди, пленённые этим соблазном, находили и при социализме пути удовлетворения своей страсти, но только в социалистическом обществе корыстолюбие официально признано презренным пороком, и такая идеологическая установка имела важное воспитательное значение. При нынешнем же антикоммунистическом режиме в России любовь к богатству (служение маммоне) назойливо культивируется и возводится Пропагандой в ранг добродетели. Кстати, на этот счёт тоже имеется предупреждение в Евангелии: «Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит» (Мф., 18, 7). «А кто соблазнит одного из малых сих... тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской» (Мф., 18, 6). Сейчас большинство поощряемых российскими властями газет, журналов, телепрограмм и кинофильмов пропагандируют образцы пошлости, корыстолюбия, половой разнузданности, жестокости, и все это вливается отравой в сознание молодого поколения.
Господствующая роль частной собственности в обществе и страсти к приобретению и умножению личного материального богатства способствуют развитию эгоизма, разобщённости людей и пренебрежительного отношения к общему благу. В таких условиях очень затруднено воспитание людей в духе евангельской заповеди «любите друг друга» (Иоанн, 13, 34). Напротив, при социализме культивировалось как важнейшая норма нравственности, чувство товарищества, коллективизма, приоритета общественных интересов. Великий педагог А.С. Макаренко писал: «Самое важное, что мы привыкли ценить в человеке, — это сила и красота. И то и другое определяются в человеке исключительно по типу его отношения к перспективе. Человек, определяющий своё поведение самой близкой перспективой. .. есть человек самый слабый. Если он удовлетворяется только перспективой своей собственной, хотя бы и далёкой, он может представляться сильным, но он не вызывает у нас ощущения красоты личности и её нравственной ценности. Чем шире коллектив, перспективы которого являются для человека перспективами личными, тем человек красивее и выше. Воспитать человека — значит воспитать у него перспективные пути, по которым располагается его завтрашняя радость... надо всегда возбуждать к жизни и постепенно расширять перспективы целого коллектива, доводить их до перспектив всего Союза» [110]. Так воспитывали человека с юных лет советская школа, пионерская организация, комсомол, коммунистическая партия. И даже если такое воспитательное воздействие в отдельных случаях ослаблялось формализмом, недостатком высокого нравственного настроя и искренней убеждённости у воспитателей, это не могло не восприниматься именно как недостаток, искажение чистой идеи коммунистического коллективизма, бескорыстия и самоотверженности. Само проявление недостатков рождало отрицательное отношение к ним. Когда же начало складываться впечатление, что нарушения коммунистической нравственности, коммунистическое лицемерие и чванство приобретают слишком широкое распространение, особенно в верхних эшелонах власти, впитывающих в себя наиболее карьеролюбивых людей, народ не поддержал эту власть, имевшую всё-таки обязанность заботиться о народных интересах, и попустительствовал захвату власти людьми, обрушившими социализм. Но это тоже стало важным историческим уроком.
Для тех, кто не принимает всерьёз веру в вечную ценность рыночной экономики и капиталистических общественных отношений, откат от социализма в республиках Советского Союза и странах Восточной Европы служит указанием на то, что для построения всемирного братства народов и общинного образа жизни необходимо более глубокое идейное основание, чем классическое научное мировоззрение. К тому же надо понять, что и выработанное классиками марксизма представление о коммунистическом будущем было вульгаризовано в народном сознании не без попустительства руководителей коммунистического движения XX века. Карл Маркс дал обстоятельный анализ современного ему капиталистического общества и совместно с Фридрихом Энгельсом разрабатывал пути перехода к более прогрессивной общественной формации. Но преимущества и достижения высшей формы общества, как результата посткапита- листического развития Маркс мог характеризовать только в самых общих чертах. «На высшей фазе коммунистического общества, после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противоположность умственного и физического труда; когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни; когда вместе с всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы и все источники общественного богатства польются полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своём знамени: каждый по способностям, каждому по потребностям!» [111]. Когда осуществится эта прекрасная перспектива, предсказать было невозможно, но ясно, что следовало бороться за её приближение, и что осуществится она только после того, как будет пройдена первая стадия, на которой мы имеем дело «не с таким коммунистическим обществом, которое развилось на своей собственной основе, а с таким, которое, наоборот, только что выходит как раз из капиталистического общества и которое поэтому во всех отношениях, в экономическом, нравственном и умственном, сохраняет ещё родимые пятна старого общества, из которого вышло» [там же, с. 18]. После совершения социалистической революции задача приближения коммунизма приобрела огромное агитационное значение и как привлекательная черта нового общественного строя, и как стимул для повышения производительности труда. В труднейший момент гражданской войны летом 1919 г. В.И. Ленин писал: «Производительность труда, это, в последнем счете, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя. Капитализм создал производительность труда, невиданную при крепостничестве. Капитализм может быть окончательно побежден и будет окончательно побежден тем, что социализм создаёт новую, гораздо более высокую производительность труда... Коммунизм есть высшая, против капиталистической, производительность труда добровольных, сознательных, объединённых, использующих передовую технику рабочих» [112].
Однако на пути к желанной цели историческая реальность воздвигла огромные препятствия, не учтённые в крупномасштабном предвидении классиков марксизма. Великая разруха шестилетнего периода первой мировой войны и войны гражданской, отягощенной иностранной интервенцией, привела к тому, что даже восстановление довоенного производства и уровня жизни приходилось считать большим достижением. Для проведения же в действие преимуществ социалистического способа производства при очень низком стартовом уровне народного хозяйства и в условиях военной угрозы со стороны капиталистического окружения потребовалось такое напряжение сил всего народа и такая жёсткая экономия, что только в последние годы перед Великой отечественной войной был достигнут удовлетворительный уровень материального благосостояния большинства населения. Война 1941-45 годов вновь принесла огромные потери и разрушения, также обострившие в людях стремление к достижению материального благополучия. Так получилось, что на протяжении второй половины XIX века в условиях дикого капитализма и первой половины века XX в условиях военных разрух и враждебного отношения правительств развитых капиталистических государств к социалистической стране, в сознании народных масс главным и наиболее привлекательным признаком коммунизма служила мечта о материальном изобилии или, по крайней мере, благополучии при социализме.
Но люди, сознательно и добровольно принимавшие на себя труды и опасности инициаторов и первопроходцев в борьбе за свержение власти эксплуататорских классов и построение социалистического общества, были самоотверженные бессребренники. Ни основоположники науки о коммунизме, ни многомиллионные массы защитников и строителей социализма не относились к достижению материального благополучия как к главной цели своей личной жизни. Напротив, они самоотверженно жертвовали собственным благополучием, здоровьем, жизнью ради счастья современников и потомков. В суровой напряжённой борьбе за коммунизм были востребованы лучшие проявления народной жизни: героизм, коллективизм, самоотверженность, романтизм высокой нравственности, тяга к знаниям, культуре. Эти качества высветили прекрасные устремления коммунистического движения, и уже во имя надстройки светлых духовных идеалов, а не только ради сытного существования, вставали в ряды борцов за коммунизм молодые поколения. Стремление к богатству, роскоши, мечта об обеспечении праздной жизни — это черты буржуазно-обывательского идеала и психологии. А коммунисты своим атеистическим служением трудовому народу оправдывали без фальши и компромисса библейскую истину: «не хлебом единым будет жить человек» (Мф. 4, 4; JIK. 4, 4), хотя и не признавали слова Божьего. Провозглашая в качестве цели высокую материальную обеспеченность всех людей труда, настоящие коммунисты вдохновлялись этой мечтой не столько в её узком буквальном смысле, сколько глубоким научным обоснованием её как условием всестороннего высокого духовного развития индивидуумов, для которых «труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни». А для этого нужно по примеру основоположников учения о коммунизме и по прямому указанию Ленина, обогатить «свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество» [100]. Таким образом, изначально посвятить себя борьбе за коммунистические идеалы могли лишь те, кто видел награду не в материальном благополучии и преуспеянии, а в наполненности жизни высоким интеллектуальным содержанием и духовной напряженностью, т.е. такими качествами которые, будучи устремлены к общему благу, представляют неподдельное выполнение заповедей Христа о любви к людям. Оборотная сторона высокой коммунистической вдохновенности — реальное повседневное утверждение и распространение отношений коллективизма, дружелюбия и товарищества, самоотверженности, неразрывно связанных с высокой нравственностью и идейностью, с отторжением эгоизма, пошлости, тупоумия.
Лишь после того, как коммунистическая партия стала правящей и упрочила своё положение в обществе, она обрела привлекательность в глазах карьеристов и стяжателей, которые, принимая вынужденно нойые правила игры, должны были маскироваться под борцов за коммунизм. Разумеется, таких распознавали и с такими боролись искренние коммунисты, но последние всё чаще становились жертвами, не владеющими оружием интриг и камуфляжа, а победу всё чаще одерживали приспособленцы, умевшие угодить нужным руководителям. Эта ржавчина, «родимые пятна старого общества», год за годом, десятилетие за десятилетием подтачивала устои социалистической системы и в конечном итоге привела её к разрушению. «Когда-то люди, идя в революцию, знали, что их ждёт тюрьма, каторга, годы бесприютности и бездомности, плаха. И самым тревожным, смутным, нехорошим было теперь то, что ныне революция за верность себе, за верность великой цели платила сытыми пайками, кремлевским обедом, наркомовскими пакетами, персональными машинами, путевками в Барвиху, международными вагонами... Он знал новый тип пар- тайных работников... Они любили и ценили материальные блага жизни, революционная жертвенность была им чужда либо не лежала в основе их характера... Среди них были умные люди, но, казалось, главная трудовая сила их не в идее, не в разуме, а в деловых способностях и хитрости, в мещанской трезвости взглядов» [113, часть II, гл. 39; часть III, гл. 43].
Ход истории в XX веке очень наглядно на практике показал, что социалистические страны добивались поразительных успехов во всех тех случаях, когда широкие массы людей были убеждены в величии и реальности коммунистической цели, но терпели поражение, когда эта убеждённость деградировала. В отсталой и измученной империалистической войной России трудящиеся нашли в себе силы вступить в войну гражданскую и одержать в ней победу. В 20-30 годы в тяжелейших условиях молодая социалистическая страна поднялась из руин до уровня сильной индустриальной державы, способной победить фашизм, поработивший всю Европу. Затем, вторично справившись с военной разрухой и оказывая помощь новым социалистическим государствам, СССР вышел на второе место в мире по уровню производства. Наследники же тех великих свершений допустили в мирное время распад великой державы, разрушение производства, сравнимое с военными потерями, утрату политической и экономической независимости только потому, что предали цель, сплачивавшую народы и питавшую их творческими силами на протяжении семи десятилетий. По контрасту с этим Китайская Народная Республика, продолжая развитие по пути социализма, добивается замечательных успехов. В органической связи успехов социалистического строительства с убеждённостью людей в его необходимости и желательности заключается сильная сторона социализма, но в этом же и его уязвимое место, так сказать, “ахиллесова пята”. Недаром широко известный теперь план Даллеса [101] был рассчитан на психологическую победу над социализмом. А коммунисты проявили слабость в психологической войне с капитализмом, почивая на лаврах своих прежних психологических побед.
После разрушения СССР много высказано возмущений предательством правящей верхушки коммунистической партии и государства, но недостаточно прояснено понимание того, почему карьеристам и перерожденцам был открыт доступ к руководству социалистической страной, почему осуществлялся отбор в руководящие кадры именно таких людей. Карьеролюбивые люди отбираются во властные структуры и капиталистических государств, но там это одно из нормальных проявлений конкурентной борьбы, пронизывающей всю жизнь общества. Капитализм представляет тип общественной организации, способной функционировать на основе стихийной саморегуляции в условиях столкновений и борьбы противоречивых эгоистических устремлений отдельных членов общества и их группировок в массовом масштабе. Такой общественный организм обладает определённым потенциалом совершенствования, но несовместим с выходом цивилизации на уровень широкой космической деятельности. В противоположность этому коммунистический принцип предполагает экономичное сознательное сложение усилий всех индивидуумов для достижения общего блага. Социалистическое и коммунистическое общество по сути своей не может не быть коллективом разумных высоконравственных личностей. А если оно в действительности не удовлетворяет этим требованиям, если в обществе, устройство которого по воле предшествующих поколений рассчитано на достижение общего блага сознательными усилиями большинства его членов, возобладает эгоистическая мотивация деятельности людей, то такое общественное устройство окажется неустойчивым и вынуждено будет трансформироваться в более низкий тип организации, соответствующий условиям борьбы эгоистов. Активные поколения 20-50 годов удерживала от падения вера в коммунизм как лучшее общественное устройство, а у активных поколений 80-90 годов эта вера оказалась подточенной, и падение не замедлило наступить.
Глядя правде в глаза, нельзя не признать, что те идеи, которые вдохновляли массы людей на борьбу за коммунизм сто и пятьдесят лет назад, утратили власть над нынешним молодым поколением. Конечно, немалую роль в этом играет мощная антикоммунистическая пропаганда, наводнившая средства массовой информации. Но ведь 19 лет назад средства массовой информации были в руках коммунистов, а работали они тогда на коммунизм настолько малоэффективно, казённо, что стойких борцов за коммунизм, как видим, не воспитали.
Выдвигая в качестве главного (а в массовом восприятии, по сути, единственного) признака и цели коммунизма достижение превосходства над капитализмом в области материального производства и потребления, руководители СССР принижали коммунистическую идею и обрекали её на ослабление, приведшее в итоге к обвальной дискредитации в связи с невыполнением поставленной задачи. В результате коммунистическая идеология оказалась обезоруженной, неспособной поддерживать прежнюю убеждённость в том, что в коммунизме заключается светлое будущее всего человечества. Узкое и одностороннее представление о коммунизме, выхолащивающее его сущность до потребительства, извратило основы коммунистического воспитания, исподволь приучая людей делать выбор между двумя общественными системами в пользу той, которая смогла обеспечить более высокий уровень материального благополучия на настоящий момент времени. По мере того как в послевоенные десятилетия напряжённая борьба за выживание сменялась устойчивым спокойным повышением материального благосостояния трудящихся, зовущая устремленность в будущее коммунистической идеи трансформировалась в тягу к мещанскому благополучию, уровень которого в нашей стране уступал рекламным образцам Запада. В конце века среднее и молодое поколения решили, что пора уже пожинать плоды обещанного изобилия, и в нетерпении своём отвернулись от коммунистической перспективы, прельстившись посулами капиталистических зазывал. Испытания большими опасностями и трудностями не смогли сломить устремлённость советского народа к коммунизму, а испытание благополучием оказалось роковым. Частичное осуществление заявленной цели стало обнаруживать её приниженность, а взгляд, не научившийся достаточно проницательно устремляться в будущее, не узрел без подсказки гениальных вождей более высоких и фундаментальных задач, которые по плечу только коммунизму, и над которыми уже давно пора было работать серьезней, чем того требовала формально-бюрократическая отчетность.
До уровня лежащей на поверхности очевидности высветилось, что коммунизм терпит сейчас поражение именно в том пункте, который был для него в прошлом самым выигрышным. На основе более справедливого распределения произведённых предметов потребления, а главным образом на основе более высокой производительности общественного труда при социализме, которая считалась теоретически гарантированной и исторически неизбежной, новый общественный строй обещал привести к более высокому уровню материальной обеспеченности трудящихся масс, чем капитализм. На деле же КПСС до последних дней своего правления в СССР ставила задачу догнать передовые капиталистические страны по среднему уровню потребления на душу населения. Это давало антикоммунистам в руки самую завлекательную приманку: вот откажемся от социализма, который только обещает, вернёмся на торный путь капиталистической цивилизованности, и у нас будет через 500 дней такое же изобилие, “как в лучших домах Филадельфии”. После того как народ поверил этим посулам и допустил запрет КПСС и разрушение Советского Союза, прошло уже более 6500 дней, и материальная обеспеченность возросла, но... только у нескольких процентов населения. И вовсе не за счет роста производительности труда и объема производства, а за счет финансового ограбления подавляющего большинства народа и воровской распродажи материальных ресурсов страны. Жизнь подавляющего большинства граждан СССР ухудшилась, не говоря уже о бедствиях войн, разгула преступности, вынужденных переселений, разобщенности, упадка культуры. Теперь и жаль стало социалистического прошлого, да власть переменилась не в пользу народа.
Доказала ли мировая капиталистическая система в действительности свои преимущества? Нет, и нынешний глобальный кризис служит тому ярким свидетельством. Но коллективный разум класса капиталистов сумел в критическом для себя положении ловко воспользоваться исторической обстановкой и ошибками коммунистов. Раз коммунизм поставил во главу угла благосостояние трудящихся, капитализм нашел средства посостязаться на этом поприще. Во-первых, экономический потенциал передовых капиталистических стран изначально был выше, чем у России перед первой мировой войной, а перенесенные ими разрушения в обеих войнах и в сравнение не шли с нашими потерями. США даже обогащались на этих войнах. Во-вторых, западным капиталистам хватило ума пойти на некоторые уступки своим трудящимся перед угрозой потерять всё. Это ещё сильнее подстегнуло их добиваться увеличения прибылей за счет роста производительности труда на путях технической революции и совершенствования организации производства. Другим источником обогащения передовых капиталистических государств стало усиление эксплуатации индустриально отсталых стран, в первую очередь колоний. Финансово-экономические механизмы этой эксплуатации были усовершенствованы настолько, что даже процесс завоевания политической независимости колониями не вверг метрополии в убыток. Капиталистические государства стали на свой лад перенимать социалистический опыт регулирования экономики и социальной защиты трудящихся. Даже процесс обобществления средств производства, как характернейшая черта социализма, охватил капиталистические страны. К началу XXI века доля государственного сектора составила в Австрии 47,2%, в Бельгии 50,2%, во Франции 46,1%, в Германии 45,3%, в Нидерландах 54,1%, в Швеции 60%, в США 75% [114]. И сегодняшние антикризисные меры сводятся к вмешательству государственного сектора в стихию рынка. Социализму же кризисы вообще не свойственны.
Не свойственна социализму и безработица, являющаяся необходимым спутником капиталистического производства и резко возрастающая во время кризисов. Идеологами капитализма высказывалось немало насмешек над обеспечением всеобщей занятости в СССР за счёт экономически неоправданного увеличения числа низкооплачиваемых рабочих мест. Но в СССР даже пенсия на уровне самой низкой зарплаты была не ниже прожиточного минимума, а сейчас в России пенсии едва хватает на квартплату и платежи за коммунальные услуги. Да что пенсии! Даже на студенческую стипендию можно было прожить самостоятельно, хотя и очень экономно, что совершенно нереально сейчас. В современной России врачи в государственных лечебных учреждениях, школьные учителя, преподаватели вузов, научные сотрудники, работники музеев, библиотек, дошкольных учреждений получают за свой труд в несколько раз меньшее вознаграждение, чем девочки, обслуживающие шефов офисов. В СССР были неоспоримой реальностью слова прекрасной советской песни: «человек всегда имеет право на ученье, отдых и на труд». Это ли не воплощение в жизни евангельских слов «трудящийся достоин пропитания»? (Мф., 10, 10).
Спор о том, какой строй лучше — капиталистический или коммунистический — не может получить окончательного решения на малой по историческим масштабам временной шкале и с позиций корпоративных сиюминутных интересов. Сейчас не вызывает сомнений, что Великая французская буржуазная революция 1789-94 гг. оказала сильное прогрессивное влияние на ход истории не только Франции, но и других стран, заложив основы революционно-демократических традиций и настроений свободолюбия в идеологии, литературе, искусстве. Но прежде чем окончательно утвердилось республиканское правление во Франции, несколько раз реставрировалась монархия. Так и отказ от социализма в России не может считаться окончательным. Главное же, это то, что у нынешних антикоммунистических властей нет за душой серьёзных высоких целей и перспектив эволюции, тогда как на необходимость создания всемирного братства народов ради служения общему благу человечества много веских указаний в обстоятельствах современной жизни.
В большую вину социализму вменяет антикоммунистическая пропаганда жестокость. Но, во-первых, в жестокости бескомпромиссных войн, в которых социалистическая страна неизменно выступала в роли обороняющейся стороны, нельзя обвинять только её, ибо на жестокость приходилось реагировать жёстко. Во-вторых, жестокости революции, в которую вовлекаются огромные массы людей, угнетённых и лишённых просвещения при отвергаемом общественном строе, всегда являлись сопровождением стихийного бунта, но
«Этот вихрь,              Прибирала

от мысли до курка,
И постройку
и пожара дым
партия
к рукам, направляла, строила в ряды».

Способность овладеть стихией, направить разрушительную энергию бунта в русло организованного созидания непредвзятые мыслители ставили в заслугу большевикам. В частности, Н.А. Бердяев писал: «В русской революции, как впрочем и во всякой революции, произошло расковывание и ско- вывание хаотических сил. Народная толща, поднятая революцией, сначала сбрасывает с себя все оковы и приход к господству народных масс грозит хаотическим распадом. Народные массы были дисциплинированы и организованы в стихии русской революции через коммунистическую идею, через коммунистическую символику. В этом бесспорная заслуга коммунизма перед русским государством» [106, с. 109]. В-третьих, жестокость политических репрессий в мирные годы социалистического строительства в большой мере были обусловлены непрекращающимися попытками развалить Советский Союз и подорвать советскую власть изнутри. Если такие попытки не прекращались даже в 80-ые годы и увенчались успехом противников социализма, когда политические репрессии в СССР практически отсутствовали и самых ярых диссидентов выдворяли за рубеж или позволяли им эмигрировать, то можно себе представить, насколько серьёзной была опасность инспирированных извне технических и политических диверсий накануне второй мировой войны. Конечно, не обошлось без ошибок и перегибов, но сведения о действительном числе репрессированных преувеличены многократно антикоммунистической пропагандой.
В статье [115] В.Н. Земскова, доктора исторических наук, ведущего научного сотрудника Института российской истории разоблачены мифы о 40 миллионах и даже 110 миллионах потерь населения по вине социалистического строя. В статье приведена справка, составленная в начале 1954 г. в МВД СССР на имя Н.С. Хрущёва о числе осуждённых за контрреволюционные преступления в период 1921-53 гг. с расшифровкой по годам и мерам наказания. Всего коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым совещанием, Военной коллегией, судами и военными трибуналами было осуждено 3777380 человек, в том числе к высшей мере наказания 642980 человек. В справке 1-го спецотдела МВД СССР на имя Г.М. Маленкова и Н.С. Хрущёва к этому числу добавляется 282926 осуждённых за другие преступления: особо опасный бандитизм и военный шпионаж. «Это подлинная статистика политических репрессий за указанные годы, — пишет
В.Н. Земсков. — Она была опубликована в нескольких изданиях, однако те публикации являются, образно говоря, каплей в море по сравнению с многочисленными публикациями иного рода, в которых называются недостоверные цифры, как правило, многократно преувеличенные». В статье [115] сообщается, что «2 августа 1992 г. (в период особенного подъёма антисоветской пропаганды —. А.С.) в пресс-центре Министерства безопасности Российской Федерации состоялся брифинг, на котором начальник отдела регистрации архивных фондов МБРФ генерал-майор А. Краю- шкин заявил журналистам и другим приглашённым, что за всё время коммунистической власти (1917-1990 гг.) в СССР по обвинению в государственных преступлениях и некоторым другим статьям уголовного законодательства аналогичного свойства осуждены 3853900 человек, 827995 из них приговорены к расстрелу. В терминологии, прозвучавшей на брифинге, это соответствует формулировке “за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления”. Любопытна реакция средств массовой информации на это событие: большинство газет обошли его гробовым молчанием». Расхождение между числом 4060306 репрессированных по статистике 1-го отдела МВД за 1921-53 гг. и числом 3853900 человек по информации МБРФ за 1917-90 гг. может быть объяснено более строгим подходом в 1992 г. к понятию жертв политических репрессий, «...довольно часто на рассмотрение Коллегии ОГПУ, Особого совещания и других органов представлялись дела как на политических или особо опасных государственных преступников, так и на обычных уголовников, ограбивших заводские склады, колхозные кладовые и т.д. По этой причине они включились в статистику 1-го спецотдела как “контрреволюционеры” и по нынешним понятиям являются жертвами политических репрессий. .. а в источнике МБРФ они отсеяны». '
«Имеющее широкое хождение в западной советологии утверждение, что во время коллективизации 1929-32 гг. погибло 6-7 миллионов крестьян (в основном кулаков), не выдерживает критики. В 1930-31 гг. в “кулацкую ссылку” было направлено немногим более 1, 8 млн. крестьян, а в начале 1932 г. их там оставалось 1,3 млн. Убыль в 0,5 млн. приходилась на смертность, побеги и освобождение “неправильно высланных”. За 1932-1940 гг. в “кулацкой ссылке” родилось 230258, умерло 389521, бежало 629042 и возвращено из бегов 235120 человек. Причём с 1935 г. рождаемость стала выше смертности: в 1932-1934 гг. в “кулацкой ссылке” родилось 49168 и умерло 271367, в 1935-1940 гг. — соответственно 181090 и 108154 человека».
Разоблачения чудовищных преувеличений числа жертв политических репрессий отнюдь не направлены на то, чтобы считать реальное число жертв малым. Но всё познаётся в сравнении. По официальным данным демографическая катастрофа в России после распада Советского Союза выражается в ежегодной убыли населения на миллион человек, т.е. примерно на столько же, сколько было приговорено к расстрелу в СССР за 70 лет советской власти. За истекшие 18 лет это как минимум составляет 18 миллионов человек, т.е. две третьи от 27 миллионов (включая “вторую эмиграцию”) убыли в СССР за годы 1941- 45 Великой Отечественной войны. Если такая динамика будет сохраняться в обозримом будущем, то осуществятся высказываемые на Западе планы о доведении народонаселения России до 50 млн. человек, нужных для обслуживания расхищения её природных ресурсов. И если в СССР подвергались репрессиям противники (или заподозренные в противлении) советской власти, то сейчас в России идёт слепой процесс истребления населения без разбора. Так что у нынешнего политического режима совершенно нет оснований кичиться своим “гуманизмом” перед советским образом жизни и правления.
Тем более нет оснований объяснять жестокости процесса возникновения и становления социализма атеизмом коммунистов. Первая и вторая мировые войны были развязаны правящими кругами христианских государств. И после разгрома гитлеровских завоевателей власти страны, рекламирующей по всему миру на своих денежных знаках свою веру в Бога, произвели испытания атомных бомб на жителях Хиросимы и Нагасаки, выжигали напалмом вьетнамские поселения, бомбили Сербию в центре Европы, и два президента по фамилии Буш организовали крупные агрессии против Ирака. Не говоря уже о том, что Советский Союз был окружён военными базами христианского Североатлантического блока, а теперь такие базы подошли вплотную к границам Российской Федерации, отрекшейся от атеизма.
Именно в атеизме видел главный недостаток коммунистической идеологии Н.А. Бердяев. Но Бердяев, как и Вл. Соловьёв, не отождествлял веру в Бога, как глубокое мировоззрение, с поверхностной, а тем более с показной религиозностью. В своих знаменитых «Чтениях о Богочеловечест- ве» (1877-81 гг.) Вл. Соловьев говорил: «... я не стану полемизировать с теми, кто в настоящее время отрицательно относится к религиозному началу, я не стану спорить с современными противниками религии, — потому что они правы. Я говорю, что отвергающие религию в настоящее время правы, потому что современное состояние самой религии вызывает отрицание, потому что религия в действительности является не тем, чем она должна быть. Религия, говоря вообще и отвлечённо, есть связь человека и мира с безусловным началом и средоточием всего существующего. Очевидно, что если признавать действительность такого безусловного начала, то им должны определяться все интересы, всё. содержание человеческой жизни и сознания, от него должно зависеть и к нему относиться всё существенное в том, что человек делает, познаёт и производит... Только тогда является единство, цельность и согласие в жизни человека, только тогда все его дела и страдания в большой и малой жизни превращаются из бесцельных и бессмысленных явлений в разумные, внутренно необходимые события. Совершенно несомненно, что такое всеобъемлющее, центральное значение должно принадлежать религиозному началу, если вообще признавать его, и столь же несомненно, что в действительности для современного цивилизованного человечества, даже для тех в среде его, кто признаёт религиозное начало, религия не имеет этого всеобъемлющего и центрального значения. Вместо того, чтобы быть всем во всём, она прячется в очень маленький и очень далёкий уголок нашего внутреннего мира, является одним из множества различных интересов, разделяющих наше внимание. Современная религия есть вещь очень жалкая — собственно говоря, религии как господствующего начала, как центра духовного тяготения, нет совсем, а есть вместо этого так называемая религиозность, как личное настроение, личный вкус: одни имеют этот вкус, другие нет, как одни любят музыку, другие — нет» [102, с. 5-6, «Чтение первое»].
Н.А. Бердяев призывал отличать глубинное величие идеи христианства от недостатков её исторического воплощения. «Нужно всегда помнить, что церковь имеет два различных смысла. Смешение этих двух смыслов в нынешней церкви или отрицание одного из них имеет роковые последствия. Церковь есть мистическое тело Христово, духовная реальность, продолжающая в истории жизнь Христа, и источником её является откровение, действие Бога на человека и мир. Но церковь есть также социальный феномен, социальный институт, она связана с социальной средой и испытывает на себе её влияние, находится во взаимодействии с государством, имеет своё право и хозяйство, и источник её социальный. Церковь, как социальный институт, как часть истории, греховна, способна к падению и искажению вечной истины христианства, выдавая временное и человеческое за вечное и божественное. Церковь в истории есть очень сложный бого-человеческий, а не только божественный процесс, и человеческая её сторона погрещима. Но вечная истина Христовой Церкви сокровенно действует и через церковь как социальный институт, всегда относительный и погрешимый» [106, с. 140]. «... действовала на душу русского народа, формировала эту душу сокровенная духовная жизнь православия, а не внешняя, официальная церковность» [106, с. 143]. «... русское православие... в конце концов внутренне воспитало и души тех русских людей, которые в сознании от него отошли, оно вызвало в душе русского народа искание царства Божьего и правды Его, привило человечность и сострадательность, столь отразившиеся в русской литературе» [106, с. 144].
«Вся русская творческая религиозная жизнь XIX и XX века, начиная с Хомякова и славянофилов и до мыслителей начала XX века, обличали грехи русской исторической церкви... Православному христианину Достоевскому принадлежит слово, что русская церковь в параличе... Это всегда очень резко говорили люди, которые были верующими и даже считали себя сторонниками идеальной монархии — Хомяков, Ю. Самарин, И. Аксаков, Достоевский, Вл. Соловьёв и многие другие» [106, с. 143]. «Революции в России предшествовал упадок в официальной церкви, ослабление христианской жизни в народе... Формальные православные часто являли собой безобразный облик. В начале XX века религиозный ренесанс происходил у нас в очень узком кругу и был явлением не столько народной жизни, сколько культурной элиты. Поэтому... он был социально бездейственен» [106, с. 144].
Солидаризируясь с глубоко верующими людьми в критике исторической церкви, Бердяев, тем не менее, предвидит опасность для коммунистического движения в его принципиальном атеизме. «Ненависть русских коммунистов к христианству заключает в себе противоречие, которого не в состоянии заметить те, чьё сознание подавлено коммунистической доктриной. Лучший тип коммуниста, тх. человека целиком захваченного служением идее, способного на огромные жертвы и на бескорыстный энтузиазм, возможен только вследствие христианского воспитания человеческих душ, вследствие переработки натурального человека христианским духом. Результаты этого христианского влияния на человеческие души, чисто незримого и надземного, остаются и тогда, когда в своём сознании люди отказались от христианства и даже стали его врагами. Если допустить, что антирелигиозная пропаганда окончательно истребит следы христианства в душах русских людей, если она уничтожит всякое религиозное чувство, то осуществление коммунизма сделается невозможным, ибо никто не пожелает нести жертвы, никто не будет уже понимать жизни как служение цели сверхличной, и окончательно победит тип шкурника, думающего только о своих интересах. Этот последний тип и сейчас уже играет немалую роль и от него идёт процесс обуржуазивания. Коммунизм по своей идее хотел бы осуществить не только справедливость, но и братство в человеческих отношениях, “коммунион” между людьми. Но наивно и смешно думать, что братство между людьми может быть осуществлено путём внешней принудительной социальной муштровки, путём привычки, как говорил Ленин. Для этого нужно действие глубинных духовных сил. Материалистический и атеистический коммунизм обречён на неудачу и на гибель или на создание общества, подобного механизму, в котором нельзя уже будет различить человеческого образа» [106, с. 138-139]. Зерно истинности в этом высказывании обесценивается в значительной мере его формой. Если Н.А. Бердяев и Вл. Соловьёв видят отличие глубинной сущности Учения Христа от воплощения его в исторической церкви, то выразить своё углублённое видение в форме, отличной от церковного учения они ещё не могут в силу недостаточной развитости научного познания. И церковь отвергнет любое видение, отличное от её собственного, как лжеучение, потому что церковь в качестве социального института, призванного сохранять весть о космическом откровении, ориентирована на консерватизм и традиционализм. Ярким свидетельством тому стало недавнее намерение Ватикана снять обвинение в ереси с Галилео Галилея спустя четыре столетия.
Церковь не может, в отличие от науки, заниматься самостоятельными поисками истины. Поэтому нельзя требовать от церкви, чтобы она была на уровне передовых позиций в научном мировоззрении и общественных движениях. Только на рубеже XX и XXI веков назрела возможность и потребность осмыслить идущие из глуби тысячелетий великие мировые религии с позиций научного понимания космического разумного творчества. И только такое понимание способно осветить духовно путь к новым формам устройства общества на пороге космической эры. Атеизм же был с древнейших времён средством освобождения человеческого сознания от гнёта религиозных и социальных предрассудков и сыграл великую роль в устремлении к исканиям истины, к гуманизму и неподдельной нравственности. Обуржуазивание нравов при социализме проистекает не от атеизма как мировоззренческого убеждения, а от догматизации мировоззрения на отставшем от передовых научных открытий уровне классической картины мира, на утрате интереса к формированию мировоззрения. И нынешнее обращение к религиозности не только не противодействует обуржуазиванию сознания и образа жизни, но, наоборот, способствует такому процессу, воспитывает буржуазное безразличие к вопросам мировоззрения. От атеизма легче перейти к научному космическому мировоззрению, чем от религиозности, вынужденной оглядываться на неодобрительное отношение церкви. Бердяев прав в том, что «... новый человек... не может быть автоматическим результатом известной организации общества. Новая душевная структура предполагает духовное перевоспитание человека» [106, с. 151]. Справедливо и то, что «новый человек будет лишь в том случае, если человек имеет измерение глубины, если он есть духовное существо» [106, с. 148]. Но нет глубокой правоты в том, чтобы видеть в атеизме главное препятствие к пробуждению космического сознания, которое должно выводить человека за пределы земной ограниченности, приобщать к могуществу разумной космической жизни и грандиозности её задач, без чего «человек оказывается лишённым измерения глубины, превращается в двумерное, плоское существо» (там же).
Принципиально неверно утверждать, что человек, признающий Бога, духовен, а атеист бездуховен. Духовность заключается в устремлении сознания к расширению и углублению, к овладению новыми возможностями, которые и в мире материи безграничны. Разве не наука, развивавшаяся в противостоянии с религией, раскрыла перед человеческим взором богатства мироздания, о котором церковь имела весьма ограниченное представление? И бессмертие вовсе не даётся в качестве вечной пенсии. От необходимости преодоления привычной формы жизни, отказа от неё ради овладения новыми, более плодотворными в творческом могуществе формами, не освобождены самые высокие разумные существа, не исключая и Творца Вселенной. А сознание, остановившееся в своём развитии, застывшее в эгоистической удовлетворённости на достигнутом уровне, сколь бы высок он ни был по человеческим меркам, выпадает из космического творчества, омертвляется. Если наука на путях собственных рационалистических исканий и интуитивных прозрений приходит к осознанию реальности Христа как великого космического Учителя, то она не превращается в ученицу церкви, а сама становится способной поделиться с церковью более совершенным пониманием религии как «связи человека и мира с безусловным началом и средоточием всего существующего» (по слову Вл. Соловьёва). Проблема атеизма и потребность в атеизме были исторически значимыми как сопротивление развивающегося разума ошибкам и греховности исторической церкви, но эта проблема снимается при выходе на уровень научного космического мировоззрения, перед которым будет раскрываться иерархия субъектов космического творчества как бесконечная цепь духовных учителей-творцов.
Классический коммунизм в качестве коммунистической идеологии и практики, сформировавшейся на основе классического научного мировоззрения, отвергал историческую церковь, а иной церкви, как «мистического тела Христова», не видел и не признавал. Историческая церковь, со своей стороны, видит в классическом коммунизме своего противника, и в этом ослеплении отвергает ту космическую ипостась коммунизма, о которой говорится в Учении Живой Этики как единственно разумном будущем человечества. В арсенале понятий Н.А. Бердяева ещё не выкристаллизовался термин “космический коммунизм”, но именно такое представление о коммунизме как о приемлемом для себя идеале общественного строя, по сути соизмеряет Бердяев со своим высоким пониманием христианства. У Бердяева были личные теоретические и бытовые основания для отрицательного отношения к идеологии и практике строительства атеистического коммунизма, но его отрицательное отношение более сложно и плодотворно, чем у православной церкви, подвергшейся притеснениям со стороны советской власти. Упрощённое в своей односторонности полное отрицание свойственно взаимоотношениям обособившихся противоположностей, каждая из которых устремлена к безраздельному самоутвержде- нию через подавление противной стороны. Такое отрицание бесплодно, поскольку не ведёт к синтезу, представляющему необходимую ступень познания истины и реализации совершенства. Прежде всего, в отличие от современной антикоммунистической пропаганды, Н,А. Бердяев не сводит социалистическую революцию к поверхностному большевистскому перевороту и не считает коммунистическое движение исторической ошибкой.
«Русская коммунистическая революция... как и всякая большая революция... произвела смену социальных слоёв и классов. Она низвергла господствующие, командующие классы и подняла народные слои, раньше угнетённые и униженные, она глубоко взрыла почву и совершила почти геологический переворот. Революция освободила раньше скованные рабоче-крестьянские силы для исторического дела. И этим определяется исключительный актуализм и динамизм коммунизма. В русском народе обнаружилась огромная витальная сила, которой раньше не давали возможности обнаружиться» [106, с. 112]. Бердяев считает резко отрицательной чертой то, что «большевизм Вошёл в русскую жизнь как в высшей степени милитаризованная сила» [106, с. 99]. Его отталкивает «ужас революции, её жуткость, её смертоносный и кровавый образ» [106, с. 108]. «В революции всегда есть уродливая сторона. И те, которые хотят особенно быть верными красоте, не могут быть слишком активными в революциях» [106, с. 112]. Однако, наряду с этим Бердяев признаёт, что в деструктивных процессах 1917 года и последующих лет «большевизм, давно подготовленный Лениным, оказался единственной силой, которая с одной стороны могла докончить разложение старого и с другой стороны организовать новое. Только большевизм оказался способным овладеть положением, только он соответствовал массовым инстинктам и реальным соотношениям» [106, с. 114]. «Идеологически я отношусь отрицательно к советской власти. Эта власть, запятнавшая себя жестокостью и бесчеловечием, вся в крови, она держит народ в страшных тисках. Но в данную минуту это единственная власть, выполняющая хоть какую-нибудь защиту России от грозящих ей опасностей. Внезапное падение советской власти, без существования организованной силы, которая способна была бы прийти к власти не для контрреволюции, а для творческого развития, исходящего из социальных результатов революции, представляло бы даже опасность для России и грозило бы анархией... В России вырастает не только коммунистический, но и советский патриотизм, который есть просто русский патриотизм. Но патриотизм великого народа должен быть верой в великую мировую миссию этого народа, иначе это будет национализм провинциальный, замкнутый и лишённый мировых перспектив. Миссия русского народа сознаётся, как осуществление социальной правды в человеческом обществе, не только в России, но и во всём мире. И это согласно с русскими традициями» [106, с.
120]. «Опасность со стороны Японии и Германии укрепляет русский патриотизм. Поражение советской России было бы и поражением коммунизма, поражением мировой идеи, которую возвещает русский народ» [106,с.118-119].
Можно было бы остановиться на той мысли, что большевизм удержал Россию от гибели и тем создал предпосылки для осуществления русской идеи в далёком будущем. Однако Бердяев, при всём отрицательном отношении к атеистическому коммунизму, видит в самой социалистической революции и строительстве социализма важные черты русской мировой идеи. «Но в социально-экономической системе коммунизма есть большая доля правды, которая вполне может быть согласована с христианством, во всяком случае более, чем капиталистическая система, которая есть самая антихристианская. Коммунизм прав в критике капитализма. И не защитникам капитализма обличать неправду коммунизма, они лишь делают более рельефной правду коммунизма. Неправду коммунистического духа, неправду духовного рабства могут обличать лишь те христиане, которые не могут быть заподозрены в защите интересов буржуазно-капиталистического мира. Именно капиталистическая система прежде всего раздавливает личность и дегуманизирует человеческую жизнь, превращает человека в вещь и товар, и не подобает защитникам этой системы обличать коммунистов в отрицании личности и дегуманизации человеческой жизни. Именно индустриально-капиталистическая эпоха подчинила человека власти экономики и денег, и не подобает её адептам учить коммунистов евангельской истине, что “не о хлебе едином жив будет человек”. Вопрос о хлебе для меня есть вопрос материальный, но вопрос о хлебе для моих ближних, для всех людей, есть духовный, религиозный вопрос. “Не о хлебе едином жив будет человек”, но также и о хлебе, и хлеб должен быть для всех. Общество должно быть организовано так, чтобы хлеб был для всех, и тогда именно духовный вопрос предстанет перед человеком во всей своей глубине. Недопустимо основывать борьбу за духовные интересы и духовное возрождение на том, что хлеб для значительной части человечества не будет обеспечен. Это цинизм, справедливо вызывающий атеистическую реакцию и отрицание духа. Христиане должны проникнуться религиозным уважением к элементарным, насущным нуждам людей, огромной массы людей, а не презирать эти нужды с точки зрения духовной возвышенности. Коммунизм есть великое поучение для христиан, часто напоминание им о Христе и Евангелии, о профетическом (пророческом — А.С.) элементе в христианстве» [106, с. 150-151].
Бердяев считает, что историческая церковь несёт на себе большой грех измены Учению Христа о необходимости устремлять земную жизнь к правде Царства Небесного. «Христиане, обличающие коммунистов за их безбожие и за антирелигиозные гонения, не должны были бы всю вину возлагать исключительно на этих коммунистов - безбожников, они должны были бы и на себя возложить часть вины, и значительную часть. Они должны были бы быть не только обвинителями и судьями, но и кающимися. Много ли христиане сделали для осуществления христианской правды в социальной жизни, пытались ли они осуществлять братство людей без той ненависти и насилия, в которых-они обличают коммунистов? Грехи христиан, грехи исторических церквей очень велики и грехи эти влекут за собой справедливую кару. Измена заветам Христа, обращение христианской церкви в средство для поддержания господствующих классов не могло не вызвать по человеческой слабости отпадения от христианства тех, которые принуждены страдать от этой измены и от этого извращения христианства. У пророков, в Евангелии, в апостольских посланиях, у большей части учителей церкви мы находим осуждение богатства и богатых, отрицание собственности, утверждение равенства всех людей перед Богом. У Святого Василия Великого (330-379 гг.), и особенно у Святого Иоанна Златоуста (354-407 гг.), можно встретить такие резкие суждения о социальной неправде, связанной с богатством и собственностью, что перед ними бледнеют Прудон и Маркс. Учителя церкви сказали, что собственность есть кража. (Постсоветская Россия иллюстрирует это с бесспорностью —
А.С.) ... С большим основанием можно сказать, что коммунизм имеет христианские или иудео-христианские истоки. Но скоро началась эпоха, когда христианство было приспособлено к царству кесаря своего времени. Было сделано открытие, что христианство не есть только истина, от которой может сгореть мир, но что оно может быть социально полезно для устроения царства кесаря. Христиане, иерархи, епископы, священники начали защищать господствующие классы богатых, власть имущих. Сделаны были ложные выводы из учения о первородном грехе, оправдывающие всякое существующее зло и несправедливость. Страдания и стеснения были признаны полезными для спасения души и это было применимо главным образом к классам угнетённым, обречённым на страдания и стеснения, но почему-то не применено к угнетателям и насильникам. Христианское смирение было ложно истолковано и этим истолкованием пользовались для оправдания приниженности человека, для защиты гнёта» [106, с. 139-140].
То, что церковь и религия стоят мощным препятствием на пути устранения несправедливого общественного устройства, стало ясно и общепризнано к концу XIX в широких кругах свободомыслящей интеллигенции. Показателен в этом отношении эпизод с Дмитрием Александровичем Клеменцом, одним из инициаторов “хождения в народ”, членом тайной организации 70-х годов «Земля и воля». «В тюрьме, в Доме предварительного заключения, рассказывали, что как-то в поезде, в четвёртом классе, подсел к Дмитрию Клеменцу, одетому в мужицкую сермягу, студент из петербургской техноложки. Студент приняд Дмитрия Александровича за простого мужичка и начал пропаганду. Начал издали. Аккуратно и обстоятельно. Объяснил, отчего идёт дождик, почему по весне гремит гром и какова природа атмосферного электричества. Такая методика беседы в те поры казалась самой эффективной: надо было, чтоб мужичок понял сначала, что Илья-пророк не существует, а бога тоже нет, чтоб затем, уже проехав Бологое, тихо начать поворот к тому, что власть царская да и боярская не божественна. Бога-то нет! А раз так, то все несправедливости пора уничтожить» [116, с. 231-232]. Нельзя не привести окончание этого эпизода. «Клеменц слушал, чесал в густой бороде. “Понятно?”— спрашивал технолог, оглядываясь по сторонам? “Забористо, — отвечал Клемейц, — оченно даже... Факт!” А потом, уже окончательно распропагандированный, засомневался. — “Всё это так, господин стюдент, всё так... — вздохнул мрачно. — Вот про царя, про урядников — это всё путём, а насчёт атмосферного электричества позвольте с вами не согласиться. Профессор Бергенсон таперича имеет диаметрально противоположное мнение...” Студент совершенно растерялся. Но история на этом не кончается. Через некоторое время Клеменц будто бы слышал, как наивный тот юноша говорил в тамбуре шёпотом своему другу: “Нет, Стёпа, не знаем мы своего народа...” - и с тех пор очень любил повторять: “Не знаем мы своего народа... Не знаем, Стёпа...».
Несомненно, при внесении Учения Христа в человеческое общество было предвидено, что усвоение Учения и исполнение его не будет совершаться безболезненно и без искажений. Но Учение должно было служить высоким идеалом, с которым предстоит сравнивать реальный образ жизни и мышления, а критика искажений призвана стимулировать устремления к совершенствованию, которые могут выливаться и в форму революций. По мнению Бердяева обнаружение смысла революции «направлено против тех, которые думают, что общество может бесконечно существовать мирно и спокойно, когда в нём накопились страшные яды, когда в нём царит зло и неправда, внешне прикрытые благообразными формами, идеализированными образами прошлого. Трудно понять тех христиан, которые считают революцию недопустимой ввиду её насилия и крови и вместе с тем считают вполне допустимой и нравственно оправданной войну. Война совершает ещё больше насилий и проливает ещё больше крови... Вся история есть в значительной степени грех, кровопролитие и насилие. И трудно для христианской совести принять историю. Это основной парадокс христианского сознания. Христианство исторично, оно есть откровение Бога в истории. И вместе с тем христианство никогда не могло вместиться в историю... Революция есть малый апокалипсис истории, как и суд внутри истории... В революции происходит суд над злыми силами, творящими неправду, но судящие силы сами творят зло; в революции и добро осуществляется силами зла, так как добрые силы были бессильны реализовать своё добро в истории. Революции в христианской истории всегда были судом над историческим христианством, над христианами, над их изменой христианским заветам, над их искажением христианства. Именно для христиан революция имеет смысл и им более всего нужно его постиг-
нуть, она есть вызов и напоминание христианам о неосуществлённой ими правде» [106, с. 107-108].              ^
В споре между двумя экономическими системами Бердяев занимает позицию сторонника коммунистической системы, оставаясь при этом противником тех отрицательных черт, которые он видел в социалистической действительности СССР. «Но тираничность и жестокость советской власти не имеет обязательной связи с социально-экономической системой коммунизма. Можно мыслить коммунизм в экономической жизни соединимый с человечностью и свободой. Это предполагает иной дух и иную идеологию» [106, с. 116-117]. «В отношении к хозяйственной жизни можно установить два противоположных принципа. Один принцип гласит: в хозяйственной жизни преследуй свой личный интерес и это будет способствовать хозяйственному развитию целого, это будет выгодно для общества, нации, государства. Такова буржуазная идеология хозяйства. Другой принцип гласит: в хозяйственной жизни служи другим, обществу, целому и тогда получишь всё, что тебе нужно для жизни. Второй принцип утверждает коммунизм и в этом его правота. Совершенно ясно, что второй принцип отношения к хозяйственной жизни более соответствует христианству, чем первый. Первый принцип столь же антихристианский, как антихристианским является римское понятие о собственности. Буржуазная политическая экономия, выдумавшая экономического человека и вечные экономические законы, считает второй принцип утопическим. Но экономический человек преходящий. И вполне возможна новая мотивация труда, более соответствующая достоинству человека» [106, с. 151].
Для Н.А. Бердяева нет сомнений в том, что «проблематика коммунизма способствует пробуждению христианской совести и должна привести к раскрытию творческого социального христианства не в смысле понимания христианства как социальной религии, а в смысле раскрытия христианской правды в отношении к социальной жизни. Это будет означать освобождение от социального рабства, в котором находится христианское сознание» [106, с. 153]. А в обуржуазивают быта и психологии, захлестнувшем постсоветскую Россию, Бердяев предвидел серьёзнейшую опасность не только для коммунистического движения, но и для реализации русской идеи. «Русский народ никогда не был буржуазным, он не имел буржуазных предрассудков и не поклонялся буржуазным добродетелям и нормам. Но опасность обуржуазивания очень сильна в советской России. На энтузиазм коммунистической молодёжи к социалистическому строительству пошла религиозная энергия русского народа. Если эта религиозная энергия иссякнет, то иссякнет и энтузиазм и появится шкурничество, вполне возможное при коммунизме» [106, с. 119-120]. «... обуржуазивайте есть большая опасность не для коммунизма только, но и для русской идеи в мире» [ 106, с. 138].
§44. ТАК В ЧЁМ ЖЕ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ РУССКАЯ ИДЕЯ?
Владимир Соловьёв в статье «Русская идея» подчёркивает то обстоятельство, что идея нации как мысль Бога об этой нации, может быть осознана нацией или не осознана, принята или отвергнута ею. В последнем случае нация даже против своей воли выполняет всё-таки возложенную на неё Богом моральную обязанность. Яркой иллюстрацией тому служит история иудейской нации. «Если в философии истории вообще есть твёрдо установленные истины, — пишет Вл. Соловьёв, — то таковой следует считать то положение, что конечное призвание еврейского народа, истинный смысл его существования существенно связаны с мессианской идеей, то есть с идеей христианской. Однако не похоже на то, чтобы общественное мнение и национальное чувство евреев было особенно благорасположено к христианству. Я не хочу обращаться с избитыми упрёками к этому единственному в своём роде и таинственному народу, который в конце концов ведь есть народ пророков и апостолов, народ Иисуса Христа и Пресвятой Девы. Этот народ ещё жив, и, по словам Нового Завета, его ожидает полное возрождение и обновление: “Весь Израиль спасётся” (Рим. XI, 26)... Я хотел только напомнить тот замечательный исторический факт, что народ, предназначенный даровать миру христианство, выполнил эту миссию лишь против воли своей, что в громадном большинстве своём и в течение восемнадцати веков он упорно отметает божественную идею, которую он носил в лоне своём и которая была истинным смыслом его существования» [102, с. 222-223]. Сама статья «Русская идея» продиктована беспокойством о том, что в жизни России наблюдаются признаки отклонения от исполнения христианской идеи, а в этом и видится опасение, что русский народ может тоже не выполнить своего исторического предназначения, которое по мнению Вл. Соловьёва заключается в том, чтобы «Восстановить на земле... верный образ божественной Троицы» [102, с. 246].
Свершение социалистической революции, строительство и защита социализма при господстве атеистической идеологии расцениваются церковными и антикоммунистическими кругами как отказ или временное уклонение от исполнения народом русской идеи, которая по убеждению Вл. Соловьёва «не может быть ничем иным, как некоторым определённым аспектом идеи христианской...» [102, с. 239, конец § VIII]. Но, во-первых, Соловьёв говорит об аспекте идеи христианской в качестве задачи народа, а не о всей полноте идеи. Во-вторых, эта фраза заканчивается следующими словами: «и миссия нашего народа может стать для нас ясна, лишь когда мы проникнем в истинный смысл христианства». Мы уже можем понять, что “восстановление на земле верного образа божественной Троицы” как истинный смысл идеи христианства — задача грандиозная, многогранная и требующая для своего осуществления всемирно-исторического процесса. В ходе этого процесса могут выделяться различные этапы, на которых решаются конкретные частные задачи при ведущей роли или инициативе конкретных народов.
Согласно Даниилу Андрееву приходу Христа на Землю должен был предшествовать этап формирования народа, способного воспринять идею единобожия. «Народ, культура, страна, долженствовавшие стать ареной жизни Христа, определились, конечно, не сразу. Как необходимое условие, нужен был чёткий монотеизм, исповедуемый не единицами, а воспринятый уже массой народа. Без этого отсутствовала бы психологическая почва, необходимая для откровения Бога-Сына. Но географические и исторические условия, определившие культурный и религиозный характер народов Индии и Китая, не дали монотеистической идее способов проникновения в сознание народных масс. И монотеистическое учение Лао-цзы, и такие же тенденции в брахманизме остались почти эзотерическими доктринами. Всё ограничивалось духовными восхищениями отдельных высоких душ и уединёнными философскими спекуляциями... Взор Избирающего остановился, наконец, на еврействе... монотеизм, как всенародная религия, был необходим, и здесь, именно здесь он был всё-таки дан; в этом историческая и метаисторическая заслуга еврейства. Важно то, что, несмотря на бесчисленные подмены, вопреки спутанности инстанций, вдохновлявших разум и творческую волю создателей Ветхого Завета, монотеистическая религия сокрушена не была и под Я библейских книг можно, хотя, конечно, не всегда, понимать Всевышнего» [117, с. 113-114, книга VI, глава 2]. Такая точка зрения открывает возможность иной трактовки представления Вл. Соловьёва о том, что непризнание Христа иудейским народом означает неуспех исполнения данным народом своего морального долга. Несомненный долг заключался в утверждении монотеистического мировосприятия, и этот долг исполнен иудейским народом. Утверждение же христианства является другой ступенью духовного восхождения, по-видимому, более высокой и трудной. Подъём на эту радикально новаторскую ступень, важность которой ещё не была освящена многовековой традицией, стал бы скорее всего большой “перегрузкой” для одного и того же народа с весьма трагичной судьбой. Не последний элемент трагичности заключается и в том, что против иудейского народа, не игравшего крупной экономической и политической роли в древнем мире, но “распявшего Бога”, ополчилось нравственное возмущение народов, принявших христианскую религию, а для неразвитых сознаний более эффективным стимулом к объединению является неприязнь к кому-либо или чему- либо, нежели наличие общего предмета поклонения. Да и то немаловажно, что христианство должно было стать наднациональной религией, а это было бы затруднено, если бы оно воспринималось как религия еврейского народа.
Данная Вл. Соловьёвым формулировка русской идеи как «осуществления социальной троицы», восстанавливающей на земле «верный образ божественной Троицы», достаточно широка и не исключает разноголосицы человеческих толкований. Те, кто считает, что обладает ясным пониманием триединства Отца и Сына и Святого Духа, скорей всего смешивают с пониманием свою привычку к этим словам. Ведь сказано: «Бога не видел никто никогда; Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил» (Иоанн, 1, 18); «Единый, имеющий бессмертие, Который обитает в неприступном свете, которого никто из человеков не видел и видеть не может; Ему честь и держава вечная!» (I Тим., 6,16). А может быть Святая Троица — это обозначение триединства миров: Мира Огненного (Дух Святой), Мира Тонкого (Бог-Отец) и Мира Плотного (Бог-Сын)? Наконец, Троицу можно понять как единство трёх предельно широких необходимых участников сотворения мироздания: Абсолюта (Дух Святой), Творца Вселенной (Бог-Отец), имевшего существование прежде Вселенной нынешнего цикла, и проявляющейся в текущем цикле Вселенной (Бога-Сына).
Но говоря об осуществлении «социальной троицы», Вл. Соловьёв имеет в виду конкретную ситуацию равноправного и связанного внутренним единством функционирования церкви, государства и общества. В реальной жизни России такое единство нарушено превращением самой церкви в одно из отправлений государственной власти, поступлением её на службу государству. Как следствие этого, «истины боятся, потому что она кафолична, то есть вселенская. Во что бы то ни стало хотят иметь свою особую религию, русскую веру, императорскую Церковь. Она не является ценной сама по себе, за неё держатся как за атрибут и санкцию исключительного национализма. Но не желающие пожертвовать своим национальным эгоизмом вселенской истине не могут и не должны называться христианами» [102, с. 236]. Церковь позволила привлечь себя к «гнусной системе русификации, которая имеет дело уже не с политической автономией, но нападает на национальное существование, на саму душу польского народа. Обрусить Польшу — значит убить нацию, имеющую весьма развитое самосознание, имевшую славную историю и опередившую нас в своей интеллектуальной культуре, нацию, которая и теперь ещё не уступает нам в научной и литературной деятельности. И хотя при этих условиях окончательная цель наших русификаторов, по счастью, недостижима, однако всё, что предпринимается для её осуществления, не становится от этого менее преступным и зловредным... Эта политика по необходимости пропитана лживостью и лицемерием, отнимающими у неё всякий престиж и делающими невозможным какой-либо прочный успех. Нельзя безнаказанно написать на своём знамени свободу славянских и других народов, отнимая в то же время национальную свободу у поляков, религиозную свободу у униатов и русских раскольников, гражданские права у евреев» [102, с. 237-238]. И коль скоро Соловьёв соотносит с наиболее широкими религиозными категориями критику современной ему общественной, церковной н политической жизни России, то тем самым он подготовляет почву для анализа этих проблем с позиций религии на последующем историческом этапе, в обстановке тех реалий, которые ещё не проявились в достаточно зрелом развитии при жизни этого мыслителя, но были открыты спустя полвека взору Н. А. Бердяева.
Ни Вл.С. Соловьёв, ни Ф.М. Достоевский не одобряли революционного движения, хотя от них не были скрыты неприглядные стороны российской действительности, в которой жизнь угнетённых сословий потеряла всякое внешнее “благообразие”. О Соловьёве можно сказать, что он, как и Достоевский, надеялся на осуществление «идеи всемирного человеческого обновления... не в революционном виде, а в виде божеской правды, в виде христианской истины... мирным, нереволюционным путём» [118, с.
  1. 31]. Но Н.А. Бердяев, родившийся (в 1874 г.) за два года до основания революционной народнической организации «Земля и воля» и умерший в 1948 г., смог увидеть во всех разновидностях движений за социальную справедливость от А.Н. Радищева до создания СССР действенное устремление к осуществлению Учения Христа. Независимо от того, были ли борцы за социальную справедливость верующими во Христа, или атеистами, само отсутствие социальной справедливости нарушало основные установки христианской этики на несовместимость служения богатству со служением Богу (Мф., 6,24), на необходимость относиться к другим людям так же, как хочешь, чтобы относились к тебе (Мф., 7, 12), на уступчивость (Мф., 5, 39-42) и любовь друг к другу (Иоанн, 13, 34). Те, для кого недопустимо было отступление от буквы христианского учения о непротивлении злу, не шли в революционную борьбу с её насильственными действиями, а те, кто решительно добивался устранения общественного неравенства как источника несправедливости, не оглядывались на евангельские и церковные запреты. Ведь если церковь не возвышает голоса протеста против войн государства ради защиты своей территории или захвата других территорий с их населением, то почему нужно считаться с неодобрением церковью борьбы за освобождение подавляющего большинства народа от угнетения его господствующими классами внутри государства?

Сейчас нам воочию ясно, что новый общественный строй, утвердившись с помощью насилия, сначала вынужден прибегать к насилию для самозащиты, а впоследствии подвержен соблазну широко подменять средствами принуждения средства убеждения. Как раз в необходимости перехода от принуждения к убеждению и будет заключаться восстановление христианской истины при новом общественном устройстве. И именно духовные высоты и глубины Учения Христа необходимы для успешного развития более прогрессивного и справедливого общества. Если бы историческая церковь деятельно заботилась об установлении социальной справедливости, то переход от традиционной формы общества к эволюционно более высокой форме мог бы совершиться без острого конфликта гражданской войны. Но служение церкви интересам господствующих классов превратило её в препятствие на пути прогресса и отдало инициативу строительства нового общества атеистам.
История, конечно, не имеет сослагательного наклонения, но из истории нужно извлекать уроки. Для утверждения христианства в социалистическом обществе уже недостаточно простого возвращения церкви утраченных ею позиций в жизни государства. Такая реставрация естественна при откате от социализма к буржуазному строю, но не будет востребована на пути социального и духовного совершенствования в более прогрессивной форме общества.. Вопрос стоит так: либо церковь существенно преобразится в своём понимании христианства и общественного служения на пороге космической эпохи человечества, либо духовность, опирающаяся на научное познание, обойдётся без церкви, предоставив её участи постепенного мирного отмирания.
При ретроспективном взгляде на историю, нельзя не признать очень важную роль христианства в формировании государственности и нравственном воспитании русского народа. Однако вряд ли можно усмотреть непредвзято сколь-нибудь крупный вклад Русской православной церкви и России в «осуществление, в согласии с другими народами, того совершенного и вселенского единства человеческого рода, непреложное основание которого дано нам в Церкви Христовой» [102, с. 229]. Вспомним, что Вл. Соловьёв называет Церковью Христовой с большой буквы нечто иное, чем «официальное учреждение, представителями которого являются наше церковное управление и наша богословская школа», не являющее «собою живую часть истинной вселенской Церкви, основанной Христом» [102, с. 230]. А это означает, что нет оснований утверждать, будто русский народ в досоциалистический период своей истории осуществил свою мессианскую идею как выдающийся носитель христианства. В социалистическом этапе истории поверхностный взгляд тем более не признает осуществления христианской идеи, хотя именно советская Россия оказала неоспоримое влияние на ход мировой истории в XX веке, особенно на подъём национально-освободительного движения. Коммунистическая идеология в Советском Союзе вовсе не претендовала на воплощение Учения Христа, отвергаемого ею, зато ставила в великую заслугу народам России, и в первую очередь русскому народу, прокладывание пути к социализму и далее к коммунизму как светлому будущему всего человечества. В этом и виделась русская идея, не только теоретически провозглашённая, но и в значительной мере осуществлённая. Если же теперь согласиться с тем пропагандируемым властными кругами мнением, что социалистический период России был исторической ошибкой, уклонением с проторённого пути прогресса, то и окажется, что никакой мессианской идеи у русского народа нет, что он способен только совершать исторические ошибки и плестись в хвосте Западной цивилизации. Но такой взгляд является, говоря вежливо, лукавым. Его навязывают с целью подавления, воспрепятствования проникновению в общественное сознание иного взгляда, более глубокого и естественного.
Со времён Платона (428-348 до н.э.) в философии разрабатывается представление о тройственном ритме движения бытия и мышления, Триадический метод активно развивал неоплатоник Прокл (410-485). В немецкой классической философии (особенно у Гегеля) триада становится основной схемой диалектического развития: тезис (исходный момент), антитезис (переход в противоположность, отрицание), синтез противоположностей в новом единстве (снятое, отрицание отрицания). Диалектическая триада убедительно прослеживается на укрупнённых этапах формирования мировоззрения в европейской культуре. Средневековье (V - XVII века) было временем безраздельного господства религиозного (христианского) мировоззрения (тезис). С конца XVII до начала XX века бурно развивается и достигает апофеоза классическое научное мировоззрение как антитезис (отрицание) мировоззрения религиозного. В XX веке в науке преодолевается классическая картина мира и на рубеже XX-XXI веков начинается формирование и проникновение в общественное сознание углублённого и расширенного мировоззрения, соответствующего новой картине мира, существенной чертой которого будет признание иерархии ступеней творческого космического разума.
Образ жизни народа связан с господствующим в обществе мировоззрением и изменяется вместе с последним, хотя и с некоторым запаздыванием. Утверждение православной веры на Руси в период от княжения Владимира Красного СолныШка до царствования Николая II не является подлинным воплощением в жизни Учения Христа и, несомненно, нуждалось в совершенствовании. Эталоном совершенства, очевидно, следует считать наибольшую двуединую заповедь: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостью твоею; вот первая заповедь. Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной, большей сих заповеди нет» (Марк, 12, 30-31). И хотя эти заповеди были указаны ещё в Ветхом Завете (Вто- розак. 6, 4-5; Левит. 19,18), и «на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Мф., 22,40), древними иудеями в действительности они не исполнялись, и потребовалась миссия Христа, чтобы показать, как нужно исполнять их. Кто же дерзнёт утверждать, что современные люди в массе своей исполняют эти заповеди?
Для того чтобы возлюбить Бога, которого «не видел никто никогда» (Иоанн, 1,18), да ещё с величайшей искренностью и силой, необходимо хоть в какой-то мере понимать грандиозность его космического творчества и великую ценность его для каждого человека, а это, что ни говори, может быть осознано народными массами только на определённом уровне научных достижений и при широкой доступности образованности и просвещения. И пожалуй ещё трудней выполнение заповеди о любви к ближнему, который, в отличие от высокого и светлого Бога, способен нередко к весьма недружественным действиям. Для любви к ближнему мало расцвета наук, но требуется ещё и очень гуманное, высоконравственное общественное устройство. Следовательно, совершенное воплощение Учения Христа может быть только результатом довольно длительного и трудного исторического процесса. «История русского народа одна из самых мучительных историй, — пишет Бердяев: — борьба с татарскими нашествиями и татарским игом, всегдашняя гипертрофия государства, тотальный режим Московского царства, смутная эпоха, раскол, насильственный характер петровской реформы, крепостное право, которое было самой страшной язвой русской жизни, гонения на интеллигенцию, казнь декабристов, жуткий режим прусского юнкера Николая I, безграмотность народной массы, которую держали в тьме из страха, неизбежность революции для разрешения конфликтов и противоречий и её насильственный и кровавый характер и, наконец, самая страшная в мировой истории война» [107, с. 46-47, гл. I, ч. 1]. Но вопреки мучительности и неустроенности исторической жизни русского народа, наиболее чуткие и глубокие выразители его душевных устремлений прозревали возможность большого взлёта в будущем.
П.Я. Чаадаев (1794-1856) в «Философических письмах», первое из которых было опубликовано в 1836 г. в журнале «Телескоп», вызвав закрытие журнала и объявление автора сумасшедшим, подверг резкой критике российское прошлое и настоящее. «Чаадаев думал, что силы русского народа не были актуализированы в его истории, они остались как бы в потенциальном состоянии. Это он думал и тогда, когда взбунтовался против русской истории. Но оказалось возможным перевернуть его тезис. Он это сделал в«Апологии сумасшедшего» (1837 г.). Неактуализированность сил русского народа в прошлом, отсутствие величия в его истории делаются для Чаадаева залогом возможности великого будущего. И тут он высказывает некоторые основные мысли для всей русской мысли XIX в. В России есть преимущество девственности почвы. Её отсталость даёт возможность выбора. Скрытые потенциальные силы могут себя обнаружить в будущем. “Прошлое уже нам не подвластно, — восклицает Чаадаев, — но будущее зависит от нас”. “Воспользуемся же огромным преимуществом, в силу которого мы должны повиноваться только голосу просвещённого разума, сознательной воли”... И, наконец, Чаадаев высказывает мысль, которая будет основной для всех наших течений XIX в.: “У меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество”. Словом, Чаадаев проникается русской мессианской идеей. И это у него соединяется с ожиданием наступления новой эпохи Св. Духа» [107, с. 73-74, гл. II, ч. 1].
Конечно, Чаадаев, предвидя будущее не то что на столетие, а скорей даже на два столетия вперёд, не мог описать своё видение в конкретных исторических, социальных и научных деталях. Но указанные им укрупнённые черты находятся в поразительном согласии с тем, что мы с высоты прошедших впоследствии 17-ти десятилетий можем видеть в минувших уже для нас днях и в недалёком будущем. Колоссальная, несравнимая ни с чем в прошлом и настоящем актуализация сил русского народа, совершившего величайшую по значению и масштабам революцию, одержавшего победу над крупнейшими в мировой истории агрессивными тёмными силами, уже проявилась в действительности. Тем самым уже стали историческим фактом два основных этапа диалектической триады эволюции: 1) воспитание народа в духе христианской религии (тезис), 2) атеистическое отрицание несовершенного исполнения принципов христианства, но не пустое отрицание отбрасывания, а отрицание как действенное устремление исполнить ту важную часть Учения Христа, которая находилась в небрежении на этапе тезиса, признавалась фарисейски, ханжески, лицемерно. Следующим, третьим этапом, должен стать синтез двух предшествующих этапов. Не потому должен, что того требует формализм диалектической триады, а потому что именно такая цель вырисовывается ясно в наши дни как шаг земного человечества в завтрашний день, настолько необходимый шаг, что без него будущего у нашей цивилизации просто не будет, его перечеркнут угрожающие катастрофы. Как бы ни рекламировали властные круги свою веру в Бога и как бы ни побуждали руководимые ими массы к покорности божьей воле в интерпретации служащего властям духовенства, это не будет та вера, которая ведёт в Царство Небесное, к дружелюбию между людьми и миру между народами. Значит религиозности первого этапа эволюции (тезиса) уже недостаточно в современной жизни. Построенное в СССР общество социальной справедливости не устояло под натиском тех людей, которые ради обретения власти и богатства готовы разрушить страну при попустительстве остальных людей, прельстившихся обещаниями более высокого уровня потребления по стандартам западного «золотого миллиарда». Значит устремлённости к высотам коммунистической нравственности, помогавшей народу в труднейших испытаниях лишениями и опасностями, не хватило в наиболее благополучные годы развитого социализма, не хватило потому, что духовное богатство перспектив служения общему благу оказалось подменённым представлением о коммунизме как полном удовлетворении материальных запросов.
Вызревшее к нашему времени научное проникновение в тайны мироздания, овладение скрытой в материи энергией и богатейшими конструктивными возможностями, связь этих знаний с задачей преодоления жизнью порога телесной смерти и важнейшее значение высокой нравственности для успешного решения такой задачи, осмысленное усвоение комплекса проблем космического творчества широкими человеческими массами — словом всё, что мы можем сейчас конкретизировать как условия перехода земного человечества на уровень космической жизни, могло быть обозначено обобщённо религиозными мыслителями 150 и даже 100 лет тому назад как наступление эпохи Святого Духа.
Наступление эпохи одухотворённого социального совершенства в будущем имел в виду и Н.А. Бердяев. Осознав христианские корни основных исторических форм устремления к социальной справедливости и признав важнейшее значение осуществления соответствующих сторон христианской русской идеи в образе жизни социалистического государства, Бердяев называл этот образ жизни и мышления атеистическим коммунизмом и считал атеизм, понимаемый им как синоним антидуховности, главным препятствием для развития светлых сторон коммунизма. Дальнейший прогресс России Бердяев видел в такой одухотворённой форме общества, которая хотя и сменит атеистический коммунизм, но не отбросит его положительных завоеваний, а это по сути и будет не что иное, как синтез христианства с коммунизмом. «В коммунизме есть своя правда и своя ложь. Правда — социальная, раскрытие возможности братства людей и народов, преодоление классов; ложь же — в духовных основах, которые приводят к процессу дегуманизации, к отрицанию ценности всякого человека, к сужению человеческого сознания, которое было уже в русском нигилизме. Коммунизм есть русское явление, несмотря на марксистскую идеологию. Коммунизм есть русская судьба, момент внутренней судьбы русского народа... Коммунизм должен быть преодолён, а не уничтожен. В высшую стадию, которая наступит после коммунизма, должна войти и правда коммунизма, но освобождённая от лжи. Русская революция пробудила и расковала огромные силы русского народа. В этом её главный смысл. Советская конституция 1936 г. создала самое лучшее в мире законодательство о собственности. Личная собственность признаётся, но в форме, не допускающей эксплуатации. Назрел новый душевный тип с хорошими и плохими чертами. Но свободы человека всё ещё нет» [107, с. 264265, гл. X, ч. 4]. Из других работ Бердяева ясно видно, что для него главное — это свобода духа человека, которую он считает ущемлённой атеистическим мировоззрением. И заканчивает Бердяев свою книгу [107] словами, созвучными предвидению Чаадаева: «Русский народ, по своей вечной идее, не любит устройства этого земного града и устремлён к Граду Грядущему, к Новому Иерусалиму, но Новый Иерусалим не оторван от огромной русской земли, он с ней связан, и она в него войдёт. Для нового Иерусалима необходима коммюнотарность lt; общинность gt;, братство людей, и для этого необходимо пережить эпоху Духа Св., в которой будет новое откровение об обществе. В России это подготовлялось» [107, с. 269, гл. X, ч. 4].
Как мыслитель XX века и яркий участник религиозного русского ренесанса, Н.А. Бердяев, конечно, имел своё представление о Святом Духе, более глубокое и в чём-то более конкретизированное, чем церковное, которое не шло дальше утверждения названия этой ипостаси Бога. Бердяев владеет основными знаниями о Вселенной, добытыми современной ему наукой, но центр его интересов не в этом, а в проблемах космического творчества и в параллелизме макрокосма (Вселенной) и микрокосма — человека. «Человек — малая вселенная, микрокосм — вот основная истина познания человека и основная истина, предполагаемая самой возможностью познания (курсив Бердяева — А.С.). Вселенная может входить в человека, им ассимилироваться, им познаваться и постигаться потому только, что в человеке есть весь состав вселенной, все её силы и качества, что человек — не дробная часть вселенной, а цельная малая вселенная... Человек потому лишь силён познавать мир, что он не только в мире как одна из частей мира, но и вне мира и над миром, превышая все вещи мира как бытие, равнокачественное миру» [119, с. 295, гл. II, §1]. «Судьба человека зависит от судьбы природы, судьбы космоса, и он не может себя отделить от него... Судьба микрокосма и макрокосма нераздельны, вместе они падают и подымаются... И только человек, занявший место в космосе, уготовленное ему Творцом, в силах преобразить космос в новое небо и новую землю» [119, с. 307, гл. II, §3]. Представление о человеке как микрокосме отсутствует в церковном учении в связи с непониманием церковью макрокосма, обусловленным многовековым невежеством в познании Вселенной и сопротивлением научному познанию её. «Что человек — творец, подобный Богу-Творцу, об этом ничего не раскрыто в сознании отцов и учителей церкви. А христианское сознание было до сих пор сознанием святоотеческим. Святоотеческое сознание не могло видеть в человеке микрокосма, так как не было обращено к макрокосму. Вопрос о положительном, творческом призвании человека в мире даже никогда не поднимался святыми отцами и учителями церкви. Самый радикальный и огненный из отцов св. Исаак Сирианин говорит: “в том и добродетель, чтобы человек не занимал ума своего миром...”» [119, с. 317, гл. II, §5].
Церковь, сосредоточившись на догматах грехопадения человека и искупления его Христом, считает высшей целью спасение человека. Но Бердяев, не отвергая тех догматов, видит их недостаточность. «Спасение от греха, от гибели не есть конечная цель религиозной жизни, спасение всегда от, а жизнь должна быть для. И многое ненужное для спасения нужно для того, для чего само спасение нужно, для творческого восхождения бытия. Цель человека не спасение, а творческое восхождение, но для творческого восхождения нужно спасение от зла и греха. Эпоха искупления религиозно подчинена эпохе творчества» [119, с. 335-336, гл. III, §3]. В новую эпоху, которую Бердяев помещал если не в современность свою, то в уже обозримое будущее, самым главным становится творчество. «Лишь подвиг свободного творчества обратит человека к Христу Грядущему, подготовит к видению иного образа Абсолютного Человека. И если для искупления нужно великое послушание, то для творчества нужно великое дерзновение. Лишь великим дерзновением можно узреть Христа Грядущего. В духе послушания навеки будет виден лишь Христос Распятый, лишь аспект Искупителя. Нужна жертва дерзновения, подвиг решимости оттолкнуться от всех безопасных берегов. Нужна добродетель небезопасного положения, способность бесстрашно стать над бездной» [119, с. 337, гл. III, §7].
Бердяев не пользуется термином Абсолют, но под Бездной он понимает Основу Бога, из которой Бог возникает и творит мир как из Ничего. «... из Бездны рождается свет, Бог, совершается теогонический процесс (процесс происхождения Бога — А.С.) и истекает тьма, зло как тень божественного света. Зло имеет источник не в рождённом Боге, а в основе Бога, в Бездне, из которой течёт и свет и тьма. Осмыслить зло можно лишь через внесение принципа развития в божественную жизнь» [119, с. 373, гл. VI, §2]. Эволюция космоса — это непрерывный процесс творчества и человек призван быть сотрудником Бога в этом процессе. «... человек призван к царственной и творческой роли в мире, к продолжению творения» [119, с. 308, гл. II, §3], «к созиданию той прибыли для царства Божьего, имя которой богочеловечество» [119, с. 330, гл. III, §2]. «Идея Творца о человеке головокружительно высока и прекрасна... Принудительное откровение творчества как закона, как наставления в пути противоречило бы Божьей идее о свободе человека... Бог не открыл свыше, что Он хочет свободного дерзновения в творчестве. Если бы Бог это открыл и запечатлел в священных письменах, то свободное дерзновение было бы уже ненужно и невозможно. Истина о свободном дерзновении и творчестве может быть открыта только самим человеком, лишь свободным актом дерзновения человека. В этом скрыта великая тайна о человеке. Не может быть божественного откровения этой тайны. Творческая тайна сокрывается человеку и открывается человеком... Бог-Творец премудрым актом своей абсолютной воли исключил из творения своего всякое насилие и принуждение, возжелав лишь свободы своего творения и подвига его» [119, с. 330-331, гл. III, §3]. «Несвободные не нужны Богу, не входят в божественный космос» [119, с. 382, гл. VI, §7].
«Мы стоим у порога мировой религиозной эпохи творчества, на космическом перевале» [119, с. 333, гл. III, §5]. «Религиозная антропология отцов и учителей Церкви ограничена, она не вмещает творческой тайны человеческой природы. Антропология эта всё ещё слишком подавлена сознанием падения человека... Тайна искупления как бы прикрыла творческую тайну о человеке. Остаётся бесконечная дистанция между человеком и Богом... Подлинно христианской религиозной антропологии не могло быть в христианстве святоотеческом, в христианстве вселенских соборов» [119, с. 315, гл. II, §6]. «В христианстве не было ещё откровения творческой тайны космоса, но было слишком много “мира” и того, что от “мира”... Отношение к “миру” в христианстве было послушанием, доведённым до послушания злу, и не могло ещё быть космическим творчеством» [119, с. 385, гл. VII, §2]. «Из безумИЪй аскетической мистики вывели охранительное жизнеустройство, поддержание ветхих устоев этой жизни, жизни “мира сего”... Дух творческий окончательно признаётся грехом. Само христианство, некогда молодое, новое, революционное, стало дряхлым и ветхим. Предание, которое некогда творилось, было творческой динамикой, превратилось во внешний авторитет, омертвело, закостенело. То, что для других было жизнью, для нас стало мёртвой формулой, внешне нам навязанной. Новый Завет переродился в религию книжников и фарисеев. Христианство так же мертвеет и костенеет перед творческой религиозной эпохой, как мертвел и костенел Ветхий Завет перед явлением Христа» [119, с. 388, гл. VII, §3].
Таким образом, протест Бердяева против атеизма в коммунизме устремлён не на то, чтобы восстановить традиционную церковную веру, как сделано в России после отхода от социализма. Это поверхностный эклектизм, а не диалектический органичный синтез. О клерикализме Бердяев высказывается очень резко. «Возобладание в Церкви статики над динамикой, омертвение в ней творческого духа и есть результат возобладания в её духовном строе иерархии ангело-звериной над иерархией богочеловеческой. Клерикализм и есть господство ангельского начала в мире вместо начала человеческого. Последствие его — озверение человека... Нарушение иерархического места человека в мире всегда порождает зло и рабство. Ангел не есть высшая иерархическая ступень космоса — такой высшей ступенью является лишь человек-творец, подобный Богу-Творцу» [119, с. 308, гл. II, §3]. За эти слова, да ещё с добавлением призыва отличать церковь историческую с её ошибками и греховностью от Церкви как мистического тела Христова [106, с. 140, гл. VII, §2], Бердяев вполне достоин отлучения от церкви, и если того не случилось, то разве лишь потому, что по собственному его свидетельству подобные взгляды религиозного ренесанса разделялись лишь узким кругом культурной элиты и были социально бездейственны [там же, с. 144].
Социально бездейственной вплоть до середины XX века оставалась вообще проблема поиска разумной жизни во Вселенной. Очевидной причиной такой бездейственности была всепоглощающая концентрация общества на крупнейших событиях земной жизни, выразившихся в революциях, войнах, подготовке к войнам, преодолении принесённых войнами разрушений. Лишь для некоторых мыслителей поиск внеземного и неземного разума (о различии этих терминов сказано в самом начале § 34) представлял главный интерес в жизни, но только на рубеже XX- XXI веков в сознании общества возникает в заметной мере и растёт интерес к идеям тех мыслителей, которые при всех индивидуальных различиях между ними мы теперь объединяем собирательным термином «космисты». Наиболее мощно это течение философской мысли проявилось в России и именно в России принесло первые научно-технические плоды в виде запуска искусственных спутников Земли и космического полёта человека с помощью ракет, основы конструкции которых заложены великим космистом Константином Эдуардовичем Циолковским (1857-1935). В первой половине XX века нужна была немалая научная и гражданская смелость для того чтобы устремляться наводить мосты через казавшуюся непроходимой пропасть между разумом земных людей и высокоразвитым Космическим Разумом, само существование которого не доказано. Подобные устремления не заслуживали ни одобрения в церковных кругах, ни поощрения в кругах научных, и оставались невостребованными в общественной жизни. Но в последнее десятилетие XX века к идеям русских космистов всё чаще обращаются философы и футурологи, чему заметно способствовали работы Светланы Григорьевны Семёновой и составленная ею совместно с Анастасией Георгиевной Гачевой книга [120]. В большой вступительной статье к этой книге С.Г.Семёнова пишет: «... в России уже начиная с середины XIX столетия вызревает уникальное космическое направление научно-философской мысли, широко развернувшееся в XX веке. В его ряду стоят такие философы и учёные, как Н.Ф. Фёдоров, А.В. Сухово- Кобылин, Н.А. Умов, К.Э. Циолковский, В.И. Вернадский, A.JI. Чижевский, В.Н. Муравьев, А.К. Горский, Н.А. Сетницкий, Н.Г. Холодный, В.Ф. Купревич, А.К. Манеев. В философском наследии мыслителей русского религиозного возрождения — B.C. Соловьева, П.А. Флоренского, С.Н. Булгакова, Н.А. Бердяева — также выделяется линия, близкая пафосу идей русского космизма» [120, с. 3].
Странно (а может быть и симптоматично) что в этот перечень не включены имена Н.К. Рериха и Е.И. Рерих. Но в сознании людей, увлечённых в наши дни проблемой космического разума, деятельность Рерихов неразрывно связана с той вершиной, к которой ведут в качестве подготовительных ступеней искания русских космистов. И именно широта направлений тех исканий, разнообразие оттенков, способных служить причиной непримиримых для поверхностного взгляда разногласий между ними, обретает признание и оправдание в Учении Живой Этики, вмещающем в свою глубину и многогранность органично, а не эклектично, истоки великих мировых религий и наиболее значительных философских обобщений, включая атеистические. Сейчас можно понять, что сама широта поисков космического разума необходима для восприятия космической этики в наибольшей полноте без искусственных ограничений проявившимися в истории рамками религиозных и научных откровений. И если бы эта пестрота концепций не возникала как стихийное следствие процессов вызревания и развёртывания культуры, её следовало бы преднамеренно инициировать для воспитания свободного космического сознания без ущемления какими-либо односторонностями сектантского характера.
В «Розе мира» [117] и в книгах Живой Этики можно встретить указания на специальные усилия, предпринимаемые высшими разумными существами для формирования характерных черт того или иного народа и этапов его развития. Например, в «Гранях Агни Йоги» читаем: «За годы, а иногда и за столетия Намечаем нужное сочетание, и потому по-человечески невозможно предусмотреть, какое условие или положение в настоящем является ступенью формируемого будущего» [91, т. 1, с. 43-44,25.02.1960]. А в книге [121] дано следующее пояснение. «Не мало времени требуется, чтобы сложить кристалл сущности народа. При многолюдий трудно бывает распознать, где показывается истинная /сущность / природа народа. Неопытному наблюдателю могут показаться поверхностные черты и затемнить сущность. Поэтому Мы так советуем научиться терпению и наблюдательности, чтобы после не жалеть о легкомысленных суждениях. Люди привыкли судить легкомысленно, Они надеются, что никогда не поздно изменить реЩение. Но изменить очень похоже на измену, иначе говоря, на свойство, которое нам особенно отвратительно. Не может быть легкомыслия там, где обсуждается психология целого народа и значение целой эпохи. Могут сказать “Нелегко усмотреть глубину реки при бегущих волнах”. Но для этого даются Наставления, которые касаются самых разнородных сторон бытия — не случайный сборник речений, но мозаика всей жизни. Пусть путник изберёт, по каким камням перейти реку» [121, с. 387, § 468]. Это пояснение имеет совершенно определённый адрес — русский народ.
«... при изучении наставлений следует иметь в виду не только содержание их, но и язык, на котором они даны. Учение даётся не без причины на определённом языке. Можно исследовать все Учения от давних времён и понять, что данный язык показывает, какому народу подлежит проявить ступень восхождения. Иногда полагают, что Поучение даётся на том языке, который ближе получателю, но такое пояснение недостаточно. Нужно наблюдать причины во всей их полноте. Ничто не бывает случайно. Получатель Учения не случаен, и язык избран по надобности. Можно видеть, как Наставления давались на разных языках, и всегда эти условия соответствовали важным обстоятельствам, которые имели и мировое значение. Так язык, на котором даётся Учение, своего рода дар известному народу. Не подумайте, что тем самым Учение теряет своё мировое значение. Каждая истина общечеловечна, но каждый период имеет своё задание, и каждый народ имеет свою обязанность» [121, с. 386, § 468]. Книги «Живой Этики» воспринимались Рерихами, для которых русский язык был родным. На русском языке выполнены первичные записи и окончательная редакция текстов, а также первые издания книг. Да и в самом содержании книг немало указаний на то, что они предназначены в первую очередь России, русскому народу, которому и «подлежит проявить ступень восхождения».
Что же это за ступень? Книга [121] дана в 1937 году, т.е. уже после принятия VIII съездом Советов СССР Конституции, которая «закрепила тот всемирно-исторический факт, что СССР вступил в новую полосу развития, в полосу завершения строительства социалистического общества и постепенного перехода к коммунистическому обществу, где руководящим началом общественной жизни должен быть коммунистический принцип: “От каждого — по его способностям, каждому — по его потребностям”» [ 122, с. 331, гл. XII, §3]. Н.А. Бердяев назвал эту Конституцию «самым лучшим в мире законодательством о собственности» [107,с.265,гл.Х,ч.4], но считал необходимым наступление высшей стадии — «эпохи Духа Св., в которой будет новое откровение об обществе». Разве не содержится такое откровение в Учении Живой Этики, дающем углублённые представления о материи, о не проявленных ещё возможностях человека, его месте и роли в процессах космического творчества? Сейчас бросается в глаза, что в тексте «Истории ВКП(б)» высказывание К. Маркса о коммунизме цитировано в усечённом виде, выдвигающем на роль «руководящего начала общественной жизни» принцип распределения изобильного общественного продукта «по потребностям». Между тем у Маркса необходимое для этого высокое развитие производительных сил указано как следствие «всестороннего развития индивидов», для которых «труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни» (см. в начале §43 цитату [111]). Конечно, коммунистическое руководство уделяло много внимания тому, что принято было называть духовным развитием народа, ростом его духовных потребностей, и эффект интеллектуального и нравственного воспитания масс был велик. Недаром в наше время, когда очернение социалистического прошлого ещё продолжается, участилось появление на телевизионных экранах добрых советских кинофильмов как противоядия растлевающему воздействию западных и российских «стимуляторов адреналина», смакующих убийства, грабежи, воровство, обман, взяточничество, постельные сцены. Но просвещение в рамках классического научного мировоззрения, сыгравшее прогрессивную роль в истории, становилось уже недостаточным к концу XX века. По мере того как снижалась действенность пафоса революции, строительства социализма и защиты отечества, должно было выявляться просвечивание новой сверхзадачи, которая, не умаляя героики былых побед, открывала бы новые горизонты, не ограниченные потребительством и превосходством перед странами Запада. Указание на сверхзадачу не усмотрели в наступлении космической эпохи, не разглядели за рождаемыми ею научно-техническими задачами задач этических, связанных с новым мировоззрением, переход к которому уже вызрел в комплексе наиболее новаторских открытий науки XX века.
А ведь ещё Ленин в беседе с Г. Уэллсом 6 октября 1920 г. (за неделю до подписания мирного договора с Польшей и за 6 недель до изгнания
Врангеля из Крыма), в крайне напряжённой военно-политической обстановке и в условиях величайшей разрухи, мог охватить своим сознанием последствия космического контакта. В книге «Россия во мгле» Уэллс не упоминает об этом, но он сделал запись, которую «извлекла на свет французская газета “Пари-пресс” в связи с полётом советской ракеты на Луну: “Ленин сказал, что читая его (Уэллса) роман "Машина времени", он понял, что все человеческие представления созданы в масштабах нашей планеты, они основаны на предположении, что технический потенциал, развиваясь, никогда не перейдёт "земного предела". Если мы сможем установить межпланетные связи, придётся пересмотреть все наши философские, социальные и моральные представления; в этом случае технический потенциал, став безграничным, положит конец насилию как средству и методу прогресса”» [123]. Несерьёзным будет то возражение, что «межпланетные связи», о которых сказал Ленин, до сих пор не установлены. Просто в 1920 году в духе классического научного мировоззрения межпланетные связи разумных существ представлялись единственной возможной формой космического контакта. Но суть не в том, каким путём земные люди узнают о существовании во Вселенной разума, достигшего более высокого развития и постижения действительности, а в том, что мы вообще об этом узнаем, или, по крайней мере, поднимемся до понимания задач, встающих перед разумом космического уровня могущества. Даже если не признавать миссию Христа акцией космического разума и отвернуться от Учения Живой Этики по примеру Архиерейского Собора 1994 г. Русской Православной Церкви, никуда не уйти от того, что проблемы космизации жизни земного человечества уже стоят в повестке дня и уже требуют кардинальных поправок к нашим философским, социальным и моральным представлениям в качестве необходимой предпосылки для спасительного изменения образа мыслей и образа жизни. Об этом и не замедлили предупредить Советское правительство Махатмы в первый же благоприятный по их расчёту момент в 1926 г.
Для нас сейчас главный вопрос заключается в том, насколько способна Россия осуществить синтез двух предшествующих этапов своей истории, не остановиться в состоянии социальной и духовной обессиленно- сти перед ролью первопроходца, прокладывающего земному человечеству путь в космическую эру. Если она этой роли не исполнит, то обречёт на бесплодность огромные усилия и жертвы своего народа и предаст его мессианскую идею. Н.А. Бердяев в дискуссии вокруг его книги [119] «Смысл творчества» резко ответил летом 1916 г. статьёй «Апофеоз русской лени»
В.В. Розанову, видевшему историческое призвание Руси в жизни «ради самого процесса жизни». «Перед Россией, — писал Бердяев, — стоит роковая дилемма. Приходится делать выбор между “величием”, великой миссией, великими делами и совершенным ничтожеством, историческим отступничеством, небытием. Среднего, “скромного” пути для России нет...
Величие России мы менее всего склонны мыслить как притязание на мировое господство, на всемирное земное царство. Мы верим в жертвенный дух России, в её светлую миссию, в избрание её онтологическим характером пути правды» (цитировано по [119, с. 589, примечания]).
Если не мы, то кто же? Какой ещё народ, кроме нашего, проложившего путь к социализму как своей судьбе и жившего по принципам социализма на протяжении трёх четвертей века, способен глубже и ярче чувствовать преимущества товарищеских отношений между людьми, особенно после нынешней разобщённости и опасливости, заставляющих прятаться за стальными дверями с охранной сигнализацией? Какому ещё народу по душе ближе служение общему благу, плоды которого зримо возвращаются людям в виде бесплатного медицинского обслуживания в любом городе и селе, гарантированного права на труд и улучшение жилищных условий за счёт государственного жилого фонда, возможности пользоваться широкой сетью санаториев, домов отдыха, пионерских лагерей, доступности поездок на любые расстояния в большой стране и многих других утраченных теперь льгот? Какой ещё народ способен воспринимать как нравственное уродство равнодушие к обездоленным, страсть к наживе, чрезмерной барской роскоши, карьеризму? Благородные черты народного характера призван заглушать и по возможности искоренять нынешний образ жизни во имя “священного права частной собственности”, возникшей путём расхищения общенационального достояния. Но именно народ, испытавший горечь утраты материальных преимуществ и нравственной чистоты и вдохновенности общинной жизни, способен более иных народов обратиться к построению новой общины, свободной от прежних недостатков.
Фундаментальный недостаток классического социализма, осуществлённого в СССР, заключался в господстве на правах государственной идеологии того мировоззрения, которое хотя и сыграло прогрессивную освободительную роль в новой истории, перестало быть в XX веке выражением передовых позиций процесса научного познания. На уровне расхожих штампов этот недостаток обозначают термином атеизм, а преодолением недостатка считают обращение к православной святоотеческой вере и исполнение церковных обрядов, включая материальную поддержку церкви. Это ещё вызывает некоторый интерес как новинка для людей, воспитанных в атеизме, но интерес поверхностный, что сказывается даже в моде носить нательный крестик как ювелирное украшение поверх платья. Однако поверхностное восприятие Учения Христа является большой нравственной и интеллектуальной ошибкой как в индивидуальной жизни, так и в жизни государства. Тяжёлые последствия фарисейского отношения к этому космическому откровению человечество переживает по сей день. И русскому ли народу, преодолевавшему религиозное лицемерие на протяжении столетия и добивавшемуся фактического исполнения хотя бы в атеистической форме заповедей Христа, касающихся социальной справедливости, снова подпадать под влияние церковного ханжества? На глубинах и высотах философской мысли русского космизма снимается примитивизм противопоставления канонической веры в Бога признанию разумных творческих сил во Вселенной, но эта философия ещё не освоена сознанием общества и даже лишь в малой степени привлекает к себе внимание его научного авангарда. В результате широкие круги наших сограждан проводят годы жизни в состоянии философского индифферентизма и социальной пассивности. Нетрудно догадаться, кому это выгодно.
В постсоветское время на Россию обрушилась грозная опасность наркомании. Социальное неблагополучие может стимулировать её распространение, но корень уязвимости этой болезнью заключается в отсутствии жизнеутверждающего мировоззрения и утрате смысла жизни. Если атеистическое мировоззрение и лишало человека надежды на личное бессмертие, то в сочетании с действенной идеологией коллективизма и служения общему благу обостряло чувство ответственности за свои поступки и судьбы близких людей, вдохновляло стремлением улучшать жизнь современников и потомков, окрыляло ощущением личной причастности к великому общему делу. А какую светлую цель перед собой будет видеть рядовой гражданин страны, исповедующей рыночную идеологию личного обогащения, тем более если это обогащение не удаётся? Ведь что ни говори, а процент богатых или достаточно состоятельных людей очень невелик, особенно в России. Да и жизнь богатого отравляется шкурным страхом утраты богатства или разоблачения преступных путей его обретения. Спасёт ли вера в Бога? Но какая вера в Бога у тех, кто служит маммоне? Не более чем показная, а такая не укрепит, не согреет, не просветлит. Недаром сам основатель христианской веры сказал, что трудно богатому войти в Царство Небесное. Не менее трудно собирать сокровища на небе тому, кто в действительности считает самым важным делом собирание сокровища на земле. Есть над чем задуматься, если именно в годы восстановления единения церкви с государством и поощрения церковной религиозности наркомания стала серьёзной проблемой в стране. Значит религия не доносит до массового сознания ту истину, что жизнь земная является великим даром надземных сфер разума и должна приносить им ожидаемое приращение. Значит проповедь Учения Христа в форме тысячелетних традиций без учёта и активного привлечения завоеваний наук о природе и обществе становится неэффективной. Все усилия противодействия наркобизнесу административными мерами и разъяснением вреда наркомании не искоренят тягу к наркотикам у людей, ценящих только сиюминутное удовлетворение. Подчинить же свои стремления высоким и дальним целям, достойным масштабов космического творчества, смогут лишь те люди, которым откроются перспективы такого творчества на путях познания истины и совершенствования общества. Направлять сознание в это русло — значит бороться с причинами социальных болезней, а не с симптомами их.
Последние два десятилетия в общественное сознание усиленно внедряется отрицательное отношение к социалистическому периоду истории России. Тем самым убедительно демонстрируется, что пришедшие к власти приверженцы частной собственности и традиционно поддерживающая их церковь далеки от понимания глубокого исторического смысла отката от социализма как второго отрицания и предпосылки синтеза в диалектической триаде этапов эволюции. Эти слои общества стремятся абсолютизировать принесшее им победу и богатство отрицание социализма как односторонний возврат к прошлому дореволюционному тезису, преодолённому в первом отрицании. За столь слепой сектантский эгоизм расплачивается народ упадком материального благосостояния и культуры, утратой исторического смысла жизни и физическим вырождением в виде убыли населения по миллиону человек ежегодно, резкого снижения средней продолжительности жизни и массового ухудшения здоровья. Такая ситуация свидетельствует, что от нынешних хозяев экономики и политики не приходится ждать заинтересованности в синтезе мировоззренческих и социальных ценностей истории страны, их больше устроит растягивание паузы между вторым отрицанием и синтезом, которому они скорей постараются воспрепятствовать, чем способствовать. Но это не путь прогресса, и уж во всяком случае не путь возрождения России, ибо возрождение возможно только при одобрении и широчайшем участии народных масс. Пусть народ ещё не осознал задачи близкого будущего, осознание должно начаться с интеллигенции, но ощутить перспективность предложенного пути как соответствие национальной идее народ способен, что доказано предшествующими этапами частичных воплощений русской идеи.
В начале XX века коммунистическое движение одержало крупнейшую победу в идеологии, и за этим последовал ряд побед в политике, экономике, военных сражениях, доказывая тот марксистский тезис, что «теория становится материальной силой, как только она овладевает массами» [12]. В конце XX века коммунистическая идеология потерпела поражение в психологической войне с миром капитала, и за этим последовал распад СССР и захват антикоммунистами политических и экономических рычагов управления. Эти победы и поражения не были случайными историческими зигзагами, но совершались как осуществление ближайших эволюционных задач и подготовки фундамента для дальнейшего развития. Отрицание отрицания является необходимой предпосылкой синтеза, и коммунистам следовало бы взять в свои руки контроль над этим переходом, инициировать и возглавить его, что, по-видимому, и имели в виду Учителя Живой Этики в 1926 году. Помешал такому бескризисному варианту развития недостаток глубины и широты мировоззрения, а в жизни общества право на победу в виде большой её вероятности достаётся тем силам, которым удаётся увидеть и выразить необходимость очередного шага эволюции. Необходимость синтеза христианской веры и социальной справедливости давно предвидена глубокими мыслителями. В осуществлении этого синтеза с выходом на космическую этику с позиций формирующегося сейчас нового научного мировоззрения могут быть заинтересованы больше всего сторонники коммунистической идеи. Прежде коммунисты не придавали значения выяснению и пропаганде того, что в великих мировых религиях, а в христианстве особенно, заложены представления о справедливых и разумных отношениях между людьми, составляющих стержень коммунистических идеалов. Такой взгляд не соответствовал бы атеизму классической теории коммунизма и стремлению черпать аргументы в её пользу в самой текущей жизни, а не в древних преданиях, которые стремились отрицать как успешно используемые для защиты интересов эксплуататорских классов. Теперь положение изменилось, и «камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла» (Мф., 21, 42; Пс., 117, 22).
<< | >>
Источник: Сазанов Анатолий Анатольевич. Преодоление классического мировоззрения: Философия. —,2010.              264              с.. 2010

Еще по теме § 42. БОРЬБА ЗА СОЦИАЛЬНУЮ СПРАВЕДЛИВОСТЬ С ПОЗИЦИЙ АТЕИЗМА:

  1. Борьба за «справедливое неравенство»
  2. 3.4. Институты и механизмы социальной справедливости
  3. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Теория социальной справедливости Гарвардской школы
  4. Глава первая ПО СПРАВЕДЛИВОСТИ СПРАВЕДЛИВОСТЬ КАК ИНСТАВРАЦИЯ
  5. Глава вторая САКРАЛЬНАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ ТАИНСТВО СПРАВЕДЛИВОСТИ
  6. 5.1. Родительская позиция в интегральном взаимодействии позиций личности родителя
  7. 5.2. Особенности материнской и отцовской родительской позиций в аспекте социально-ролевой адекватности семьи
  8. АТЕИЗМ
  9. Об атеизме и свободомыслии
  10. Общественная позиция и примеры социального служения в среде евангельских протестантских групп Украины конца XIX — начала XX в. (по архивным материалам) Головащенко С. И.