загрузка...

Знаки и процесс первоначального означения


Согласно современным представлениям, мышление человека реализуется в двух звеньях: предметно-изобразительном (внутренняя речь) и речедвигательном (экспрессивная речь) кодах. В первом звене мысль задается, во втором передается и вновь задается для первого звена. Таким образом, у человека образ входит в саму ткань мысли. Иными словами, изображения вообще нельзя изолировать от процесса мышления.
В сущности, именно об этом давно уже писал Л.С. Выготский:
Логическим следствием иэ признания первостепенной важности употребления знаков в истории всех высших психических функций является вовлечение в систему психологических понятий тех высших символических форм деятельности (речь, чтение, письмо, счёт, рисование), которые обычно рассматриваются как нечто постороннее и добавочное по отношению к внутренним психическим процессам и которые lt;...gt; входят в систему высших психических функций наравне со всеми другими высшими психическими процессами. Мы склонны рассматривать их прежде всего как своеобразные формы поведения, слагающиеся в истории социальнокультурного развития ребёнка и образующие внешнюю линию в развитии символической деятельности наряду с внутренней линией, представляемой культурным развитием таких функций, как практический интеллект, восприятие, память и т.п.[99]
Гипотеза о предметно-изобразительном основном коде языка внутренней речи подтверждается опытами и даже обыденными наблюдениями над самим собой. К примеру, во всех тех случаях, когда испытуемые рассматривают картину с инструкцией запомнить ее содержание и потом рассказать о ней, ритмическое постукивание нисколько этому не мешает. Иногда испытуемый во время постукивания пересматривал несколько наглядных решений задачи или, отвлекаясь от задачи, вспоминал ряд эпизодов из своей жизни. Это значт; что изображение распознается и запоминается только в предметном коде, а словесный отчет о нем откладывается до момента воспроизведения представлений.
Опыт длился одну-две минуты, а вот рассказ о решениях задачи или о событиях из жизни испытуемого занимает минут 10—15. Это значит, что за тот краткий промежуток времени, в который укладывался весь опыт, испытуемый не «проговаривал» свою мысль. А это, в свою очередь, означает, что код мыслительного процесса менее избыточен, чем натуральный язык.
То же происходит и в процессе письма. Иными словами, предметы и взаимоотношения между ними человек мысленно про- сматрмвает быстрее, чем говорит об этом и тем более пишет; а это значит, что «припоминаем» мы иначе, чем рассказываем о своих воспоминаниях. Дело тут в том, что воспоминание актуализируется посредством стимуляции зрительного образа («картинки»), а рассказ осуществляется при помощи перешифровкл образа в понятие, а этого последнего - в звуковой комплекс («слово»). Выстраивается такая последовательность:
обра}|—>понятие'—>слово, —>образ, —> понятие, —>слово, —>...слово
Получается, что образ, «картинка», играет едва ли не ключевую роль в процессе мышления и речи: им процесс начинается, им же он и заканчивается. Однако это уже другая «картинка» - она связана с личным жизненным и культурным опытом того, кто речь воспринимает. Если же он передаёт услышанный рассказ кому-то третьему, то образуется уже третья «картинка», которая может иметь очень мало общего с той, что стала толчком для всего процесса. Однако само слово, тот набор звуков, что использовался для обозначения отнюдь не идентичных друг другу полностью понятий, и тем более образов, будет одним и тем же. Даже у современного человека в этом процессе одно и то же означающее может иметь разные означаемые!
Поскольку в онтогенезе сначала формируется внешняя, и только потом внутренняя речь, можно, по крайней мере, предположить. что нечто подобное происходило и в филогенезе, т. е. в палеолите. При этом следует обратить особое внимание на указательный жест - единственный из всех жестов, вероятно не следующий за словом, а предшествующий ему. Сочетание же внешней речи с указательными жестами, «выхватывавшими» из зрительного поля обособленные объекты, говорит о том, что первоначальные «слова» властно требовали зрительного подкрепления. Таковым могли служить как реальные объекты, так и их изображения. Иными словами, применительно к палеолиту, из знакомого уже нам семантического треугольника следует убрать одну вершину' — «Значение слова», т. е. понятие. Получившаяся прямая, соединяющая точки «Предмет» и «Звуковая форма слова», наглядно показывает, в чём состоит разница между современным и первобытным мышлением. Последнее оперировало не понятиями, но либо самими предметами, либо их внешними копиями-двойниками — изображениями.
По Выготскому, «развитие психофизиологических процессов начинается у ребёнка с диффузных, целостных форм и уже затем переходит к более дифференцированным»[100]:
...законы, господствовавшие в психофизиологии натурального восприятия, не уничтожаются с переходом к lt;...gt; высшим формам, но как бы отступают на задний план, продолжая существовать внутри новых закономерностей в свёрнутом и подчинённом виде. Мы наблюдаем в истории развития восприятия ребёнка процесс, в сущности аналогичный тому, который хорошо изучен в истории построения нервного аппарата, где низшие, генетически более древние системы с их более примитивными функциями включаются в более новые и высшие этажи, продолжая существовать в качестве подчинённых инстанций внутри нового целого1.
Нет никаких веских оснований сомневаться в том, что в целом так же развивались психофизиологические процессы и в филогенезе. «Дискретное» воспроизведение объектов охоты на скалах свидетельствует о том, что к моменту появления первых рисунков люди уже перешли в фазу «расчленения» реальности, к восприятию единичных объектов: начался процесс первоначального означения вещей, причём изображения играли в нём очень важную, если не ключевую, роль: многочисленные экспериментальные данные неопровержимо говорят о том, что такое возможно только при уже состоявшемся столкновении первосигнальных импульсов с второсигнальными — т. е. картина реальности уже была чем-то опосредована.
Таким элементом опосредования и в то время, и впоследствии могли быть только знаки. Только они могли расчленять целостное зрительное поле. Но если исходить из свойств палеолитических изображений (а иного источника у нас просто нет), эти первоначальные знаки не образовывали ещё новой целостной картины, уже полностью опосредованной процессом означения. Поэтому-то можно утверждать, что изображения верхнего палеолита являются памятниками эпохи первоначального означения, когда некогда целостная картина уже рассыпалась на составные элементы, испытав сильнейший удар со стороны зарождавшейся второй сигнальной системы. Но ещё не сложилось новое целостное восприятие, характерное уже для эпохи мезолита отображение реальности означенной, очеловеченной.
Следовательно, и о знаках в этом случае можно говорить только с большими ограничениями - эти знаки явно сильно отличались от современных хотя бы уже потому, отсутствовал связующий элемент между' звуком и вещью - понятие. Это ещё одна причина, в силу которой один из компонентов знакового процесса, изображения, как мы уже неоднократно отмечали, имел мало общего с изображениями всех последующих эпох.
О колоссальной роли изображений в процессе становления речи и мышления говорят и феномен Нади, и опыты Запорожца с глухонемыми детьми. Оба случая относятся к дизонтогенезу, но общим между ними является только неспособность к речепроизводству. Однако результат, в общем, один и тот же: только в рисунках глухонемых детей возникает нечто, что сравнимо и с изображениями палеолита, и с рисунками английской девочки.
Существование нормальных знаков предполагает обязательное существование кода - правки, по которым они взаимодействуют между собой. Причём именно понятия, объединяющие все вещи в классы, делают возможным формирование этих правил.
Как мы видели, палеолитические изображения никаким правилам не подчиняются. И показательно, что сомнения относительно самой возможности существования правил в древнейшем языке и культуре высказывались уже давно (что, правда, нисколько не мешает постоянно возобновляться попыткам их обнаружить). «Корни всякой коммуникации уходят не в Код. а в отсутствие какого бы то ни было кода», — еще в 1968 году предупреждал Умберто Эко; «стало быть, структуры разных языков и исто- ртески сложившиеся коды могут существовать, но это не структура языка как такового, не некая Прасистема, не Код кодов. Последний никогда не станет нашей добычей*[101].
По определению Умберто Эко, код — это система, устанавливающая 1) репертуар противопоставленных друг другу символов; 2) правила их сочетания; 3) окказионально взаимнооднозначное соответствие каждого символа какому-то одному означающему При этом возможно выполнение лишь одного или двух из указанных условий1.
В случае палеолитического искусства не соблюдается ни одно из этих условий. С точки зрения современного человека, происходит нечто совершенно из ряда вон выходящее: тут вообще нельзя точно сказать, что является «означающим», а что «означаемым».
Именно такое состояние образного мышления реконструировал в своё время Б.Ф. Поршнев. Его взгляды кратко, но достаточно ясно сформулированы в последней главе его книги «О начале человеческой истории»:
Ориньякскне поразительно реалистические (по безупречности анатомии и динамики) изображения животных были «двойниками», «портретами», а не обобщениями: «двойниками» неких индивидуальных особей. В плоскости эволюции мышления мы назвали это дипластией; здесь два явлений, явно различные, несовместимые, исключающие друг друга, в то же время отождествлены. Они образуют пару - ту самую, которую А. Валлон для онтогенеза называет бинарной структурой, а для филогенеза и предыстории - дипластией, т. е. «пару, которая предшествует единице» и служит самой изначальной операцией ума. На языке логики имя этой операции - абсурд. Создание изобразительных двойников было созданием устойчивых нелепостей, или абсурдов, типа «то же, но не то же» и тем самым выходом на уровень, немыслимый в нервной деятельности любого животного. Последующая история ума была медленной эволюцией средств разъединения элементов, составляющих абсурд, или дипла- стию.
lt;...gt; Как условия абсурда можно было бы сформулировать противоположности трем основным законам логики:
  1. обязательность многозначности (минимум двусмысленности) терминов, т. е. А*А,
  2. обязательность противоречия,
  3. вместо «или-или» - «и-и*.

В таком случае всякую логичность следует рассматривать как нарушение этих правил. Далее, есть возможность эти формулировки законов абсурда свести к одной позитивной. А именно, формулой абсурда может служить А^В. Употребив две разные буквы - А и В, мы показали, что оба элемента различны, но. соединив их знаком тождества, тремя черточками, мы показали, что они тождественны. Любопытно, что логик Коген в «критике чистой логики» тоже представил подлинной элементарной основой мышления не пустое тождество А=А. а тождество А=В, хотя у него нет и следа генетического подхода к мышлению. К данной внутренней структуре дипластии нужно добавить указание на ее внешнее положение: она тем чише. чем она изолированнее, т. е. не входит в цепь других подобных[102].
В известном смысле то, что гипотетически реконструировал Поршнев, - это и есть «код наоборот», т. е. такое состояние, когда «псевдознаки» не просто не удовлетворяют трем условиям Умберто Эко. но даже напротив: полностью они удовлетворяют только условиям, прямо противоположным тем, что сформулировал итальянский структуралист. Репертуар символов хаотичен, какие-либо правила сочетания (кроме простого примыкания, которое правилом назвать в полной мере нельзя) отсутствуют, а каждый символ окказионально соответствует всем возможным означающим сразу.
Следовательно, схема мышления современного человека к палеолиту неприменима. Туг выстраивается иная последовательность:
образ, —>слово, —> образ, —>слово.
Следует, вероятно, специально отметить, что в данном случае слово1 и слово, - один и тот же звуковой комплекс. Б.Ф. Поршнев назвал это трипластией, которую определил как встречу «двух дипластий, у которых один из двух элементов общий»[103]. Но вне зависимости от того, отделять ли трипластию от дипластии или всё же считать это только «сумятицей дипластий», в палеолите между образом и звуковым комплексом, словом, явно ещё не было связки: понятия. Образ был напрямую сопряжён со словом, а при исключении из этого ряда понятия «образ» и «звук» становятся совершенно равноправными членами ряда — это именно индексы, объективно присущие друг другу и постоянно меняющиеся местами.
Иными словами, это нерасчленимое целое.
При этом посылка этого комплекса от одного индивида к другому, видимо, осуществлялась совершенно так же. как и у современного человека. Она приводила в действие другую последовательность с тем же звуковым комплексом, но с другими «картинками». Однако при отсутствии понятий эти общающиеся первобытные индивиды были попросту лишены возможности адекватно понять друг друга; вызывает большие сомнения и их способность выработать те правила построения кода, о которых говорил Умберто Эко. Следовательно, возможность коммуникации для них была ограничена только воспроизводством одного и того же комплекса «образ- слово» (т. е. хорошо уже знакомой нам персеверацией).
Следует также добавить, что на том этапе, когда появляются первые изображения, дипластии уже не могли быть изолированными друг от друга. Тут реконструируется, скорее, совокупность дипластий: именно их постоянное столкновение между собой уп- раапяло повелением отдельных индивидов, втягивая их волей-неволей в процесс первоначального означения и, следовательно, социального повеления. Техническим средством такого «втягивания» была именно персеверация: настойчивое повторение, монотонное настаивание на своём. Возможно, это и явилось причиной появления в палеолитическом искусстве многофигурных «композиций» вроде плафона Альтамиры, лошадей из Ляско или носорогов и львов из Шове.
В то же время столкновение «чужой» дипластии со «своей», связанной со схожей, может быть, но всё же иной эйдетической картинкой, рано или поздно должно было привести к появлению понятий, когда из совокупности эйдетических образов отдельных особей бизонов образовывалось представление о бизоне вообще. Но в эпоху появления изображений в пещерах Шове или Ляско до этого было ещё далеко...
Поршнев считал, что в дипластии не столько комплекс фонем обозначал некую вещь, сколько вещи обозначали звуки. Поэтому- то дипластия очень хорошо вписывается в ту фазу онтогенеза, которую психологи называют периодом автономной речи. Но остаётся пока непонятным, каким образом дипластия рано или поздно превращается в метафору — основное и самое мощное оружие первобытных людей в деле «очеловечивания» мира.
Термин «метафора» имеет по меньшей мере два значения. «Словарь литературных терминов» определяет её так:
Метафора (греч. тешркогб - перенос) — вид тропа, в котором отдельные слова или выражения сближаются по сходству их значений или по контрасту.
Метафоры образуются по принципу олицетворения («вода бежит»), овеществления («стальные нервы*), отвлечения («поле деятельности») и т. д. В роли метафоры могут выступать различные части речи: глагол, существительное, прилагательное[104].
Но в древности-то дело явно обстояло иначе:
Современная метафора может создаваться по перенесению признака с любого явления на другое любое («железная воля»). Наша метафора выпускает компаративное «как», которое всегда в ней присутствует («воля тверда, как железо»). Основываясь на обобщающем смысле метафоры, мы можем строить ее как угодно и совершенно не считаться с буквальным значением слов («да здравствует разум!»). Но античная метафора могла бы сказать «железная воля» или «да здравствует разум» только в том случае, если бы «воля» и «железо», «здоровье» и «разум» были синонимами. Так, Гомер мог сказать «железное небо», «железное сердце», потому что небо, человек, сердце человека представлялись в мифе железом. Впоследствии один синоним, «железное сердце», получает в понятийном мышлении переносный смысл «непреклонного», «сурового» сердца; однако «железное небо» так и остается мифологическим образом в его прямом смысле «неба из железа» и в архаичном, допонятийном эпосе в метафору не переходит. lt;...gt; Также античный певец говорит «пламя любви», «бездна горя»; любовь и пламя были тождественными олицетворениями, бездна представлялась преисподней-страданием. Нив каком случае античный человек не сказал бы, подобно нам, «бездна света», «бездна счастья», «бездна красивых вещей* и т. д. lt;...gt; Вели античные переносные смыслы, подобно и нашим, современным, требуют наличия двух значений, конкретного и отвлеченного, то есть обязательной двучленности, то в античные эпохи оба эти члена должны были иметь одинаковую семантику, иначе переносные смыслы были невозможны[105].
Как мы видели, «древней метафоре» предшествовал весьма специфический этап невербального образного эйдетического мышления, уже недоступного непосредственному наблюдению. Вот эта- то невозможность непосредственного наблюдения начального этапа становления метафорического мышления (т. е. и мышления вообще) и породила массу легенд и мифов, которые можно охарактеризовать как «научный фольклор». Прежде всего это относится к мысли о том, что первобытное мышление в полном виде сохранилось у так называемых архаичных народов.
Это — иллюзия, и ее следует утратить: даже самая законсервировавшаяся в своем развитии группа принадлежит к тому же биологическому виду, что и жители современных мегаполисов Европы и Америки. За своими плечами она имеет те же по меньшей мере 150 тысяч лет эволюции. Не может быть никаких сомнений в том, что она уже очень далеко ушла от Homo sapiens sapiens эпохи среднего и верхнего палеолита.
Все многочисленные и довольно разнообразные определения метафоры, на протяжении всего XX века бывшей в центре внимания филологов и лингвистов, имеют между собой нечто общее.
Практически все. кто занимался исследованием метафоры, вскрывают некоторую неправильность, антилогичность, скрывающуюся в самой её глубине: «Метафора отвергает принадлежность предмета к тому классу, в который он на самом деле входит, и утверждает включенность его в категорию, к которой он не может быть отнесен на рациональном основании», — пишет Н Л- Арутюнова[106].
Как тут не вспомнить пушкинское замечание о том, что поэзия должна быть «глуповата»!
Но есть и другой аспект проблемы: если поместить слова Пушкина в контекст учебника по патопсихологии, то мы получим точное образное описание явления, о котором говорила Зейгарник: искажение процесса обобщения. Но исторически, как нам уже удалось установить, искажению процесса обобщения предшествует снижение уровня обобщения. Правда, в нашем случае было бы правильнее говорить сначала об отсутствии какого бы то ни было обобщения, а затем — об искаженном обобщении.
Похоже, что «партизанская война с обобщением* и является основополагающим свойством, «сухим остатком* и древней, и современной метафоры. Иными словами, в основе любой метафоры лежит абсурд, а квинтэссенцией абсурда является именно диплас- тия - отправная точка эволюции человеческих мышления, языка и культуры.
Метафора «глуповата* именно в силу этого родства, и поэтому- то она неразрывно связана со зрительным образом, который, собственно. только н делает возможным включение некоего предмета в класс вещей, к которому в реальном физическом мире он не имеет ни малейшего отношения. И только зрительный образ может «склеить* понятие и обозначающий его звуковой комплекс, поскольку' понятие и звук только совместно обозначают мысленную «картинку*. «Снимается* абсурд метафоры только языком, нормализующим и регламентирующим правила такого уподобления, делающего их общепризнанными. Но таким способом абсурд преодолевается только в норме и только у современного человека.
У первобытного же человека все выглядело иначе: при посредстве зрительной (первоначально эйдетической) картины дигишстия «склеивала» два разных звуковых комплекса, эйдетический образ — со звуком, вещь — с не-вещью. Это было царство вне логики и здравого смысла, где одни и те же звуки могли обозначать совершенно разные вещи, но не обозначать одну и ту же вещь.
<< | >>
Источник: Куцевков П.А.. Психология первобытного и традиционного искусства. - М. Прогресс-Традиция. - 232 с.. 2007

Еще по теме Знаки и процесс первоначального означения:

  1. ОБСЕССИЯ ОЗНАЧЕНИЯ, ИЛИ ПОЧЕМУ ВСТРЕЧА С ОЗНАЧАЕМЫМ ВСЕГДА ОТКЛАДЫВАЕТСЯ
  2. Переносные знаки
  3. МЯГКОСТЬ И СЛАБОСТЬ - ЗНАКИ ЖИЗНИ
  4. § 3. Знаки-мысли
  5. §2. Знаки и их объекты
  6. §8. Вырожденные знаки
  7. 3-й понтонный батальон - знаки на шапки за переправу у Зимницы.
  8. Избранные рабы Божии иногда носят на себе и особенные знаки к ним милости Божией
  9. Вопросы ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО ПРЕПОДАВАНИЯРУССКОГО ЯЗЫКА 
  10. П. Первоначальная община в Иерусалиме
  11. ГЛАВА 8 Миф о «первоначальном накоплении»
  12. ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ СОСТАВ КОРМЧЕЙ
  13. § 16. О первоначально-синтетическом единстве апперцепции
  14. § 16. О первоначально-синтетическом единстве апперцепции
  15. I О ПЕРВОНАЧАЛЬНЫХ ЗАДАТКАХ ДОБРОГО В ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ
  16. § 16 Объяснение понятия первоначального приобретения земли
  17. Дальнейшие отклонения от первоначальной модели ГИФО
  18. Авторы и иные первоначальные обладатели авторских прав