загрузка...

Палеолит, онтогенез и нарушения операционной стороны мышления у современного человека


Как мы установил»! в предыдущей главе, кроманьонец, когда он проводил по камням пещер вымазанными в охре пальцами, «видел» эйдетические картины. Изображения палеолита были полностью изолированными друг от друга (кроме связи по примыканию); в них не было следа классифицирующей обобщающей деятельности, характерной для мышления нормального современного человека, носителя любой культуры. Однако по тем же изображениям видно, что первобытный человек явно мог распознавать знакомые и незнакомые, легко и трудно различимые невербальные стимулы. Кроманьонец умел оценивать пространственные отношения, устанавливать сходство, различие и физическую идентичность стимулов. Ему был доступен зрительно-пространственный анализ, последовательность (сукцессивность), одновременность (симультанность) восприятия и, соответственно, конкретное узнавание.
Судя по палеолитическим изображениям, не хватало зрительному восприятию первобытного человека только тех качеств, что неразрывно связаны с вербализацией.
Тут и начинается самое интересное: без вербализации зрительное восприятие и мышление человека палеолита ничем решительно не выделяют кроманьонца из сонмища высших приматов. Ведь и шимпанзе не только умеют делать орудия труда, но и устраивают загонные охоты — т. е. оказываются в состоянии даже предвосхищать события, действуя в пределах временного поля. Тем не менее ясно что человек верхнего палеолита ушёл уже очень далеко не то что от шимпанзе, но даже от своих соседей по ледниковой Европе - неандертальцев.
Для реконструкции совместной «работы» эйдетических образов, мышления и речи в мозге кроманьонца пока нет иных неточ
но ников, кроме зыбкой все же аналогии между фило- и онтогенезом и некоторых черт мышления и поведения современного человека в патологии - однако из этого вовсе не следует, что современные психотики воспроизводят весь комплекс мышления, восприятия и поведения человека эпохи палеолита.
Примерно то же можно сказать и об онтогенезе. Психологи в общем согласны с тем. что в онтогенезе и дизонтогенезе человек воспроизводит эволюцию самого вида Homo sapiens sapiens, но только фрагментарно. Ещё больше осложняет нашу задачу то, что до сих пор «ни в лингвистике, ни в психологии, ни в педагогике нет детально разработанных общетеоретических концепций, которые относились бы к детской речи в целом»[87].
Автор, естественно, не может взять на себя смелость разработать такую концепцию и потому поневоле вынужден будет довольствоваться тем, что уже сделано психологами, нейрофизиологами и психолингвистами. И в том, что касается развития детской речи, сделано не так уж мало.
Свойства палеолитических изображений, по крайней мере, позволяют предположить с достаточно высокой степенью вероятности, что речь кроманьонца примерно соответствовала тому периоду онтогенеза, когда формируется детская аффективная, автономная и внешняя речь. Но нет и не может быть полного соответствия филогенеза онтогенезу: на основе анализа формирования речи и мышления в онтогенезе можно говорить только о реконструкции общего направления эволюции.
Как отмечал А.Р. Лурия, на этапе формирования аффективной речи ребенка «слово имеет аморфную структуру и диффузное значение, меняя предметную отнесенность в зависимости от ситуации»:
Маленький ребенок называл кошку словом «кха» (в соответствии с начальными звуками этого слова), и, казалось бы, оно имеет прочную предметную отнесенность. Однако при внимательном наблюдении оказалось, что слово «кха* этот ребенок употребляет не только по отношению к кошке, но, например, по отношению к любому меху (близкому к меху кошки), по отношению к царапине, к острому камню (по связи с кошкой, которая его оцарапала) и т. д. Следовательно, на ранннх этапах развития значение слова еще аморфно, оно не имеет устойчивой предметной отнесенности; оно очень диффузно и, обозначая лишь определенный признак, относится к разным предметам, которые имеют этот общий признак и входят в соответствующую ситуацию[88].
В примере, заимствованном А.Р. Лурия из устного рассказа Л.И. Божович, обращает на себя внимание даже нечто большее, чем просто диффузность первых слов ребенка, и речь тут должна идти даже не о слишком широкой предметной отнесенности: строго говоря, предметной отнесенности тут нет вовсе (она существует только в сознании наблюдателя). Есть только реакция на тактильные ощущения (царапина, мех), выражающаяся в аффективном выкрике: «Кха!» Как тут не вспомнить Кассирера, утверждавшего, что первоначальный язык выражал «не мысли или идеи, но чувства и аффекты»2.
Кстати, непрямо к такому же выводу пришёл и сам А.Р. Лурия. Анализируя значение слова «магазин» в речи ребенка, он пишет:
...значение этого слова меняется по мере развития ребенка. На ранних этапах слово «магазин» обозначает какое-то место, откуда ему приносят приятный, хрустящий хлеб, конфету или пряник. Поэтому за словом «магазин» у ребенка кроются аффективные связи, и по сути говоря, это еще не объективное значение слова, это, скорее, аффективный смысл, который имеет в его жизни слово «магазин»3.
«Чувства и аффекты» Кассирера и «аффективные смыслы» Лурия в большой своей части в палеолите были представлены эйдетическими картинами-воспоминаниями, которые в нормальном онтогенезе современного человека, по мере развития взрослой речи, сменяются обычными человеческими образами, основанными на
сугубо человеческом качестве: вербализации всего и вся. Из этого следует, что палеолитические изображения тоже не могли иметь никакого иного «значения» и «смысла*, кроме как быть зрительными продолжениями (или даже аналогиями) звукового выражения тех же «чувств и аффектов». А это значит, что по крайней мере частично они могли порождаться непосредственными тактильными или зрительными ощущениями, подобно тому как прикосновение к меху провоцирует произнесение звукосочетания «кха!*.
Но в онтогенезе человеческая речь эволюционирует не просто от аффекта к смыслу и понятию. Это очень сложный процесс, и есть очень большая вероятность того, что до сих пор мы не распознали ещё все этапы развития детской речи к речи нормального взрослого человека — в отличие от человека палеолита современный ребёнок развивается очень быстро. Те процессы, что в филогенезе продолжались тысячелетиями, в онтогенезе могут уплотняться до нескольких дней. В процессе становления речи меняется прежде всего структура слова.
Слово является тем звеном, которое связывает сенсомоторные процессы и мышление. При всей внешней простоте оно обладает сложной структурой. Во-первых, слово имеет звуковую форму; во-вторых, оно обозначает предмет; в-третьих — отражает общие и существенные свойства предметов (языковое значение слова).
В процессе развития слово наполняется новым содержанием, стремится к превращению в понятие. Сказанное можно представить в виде семантического треугольника.
Звуковая форма слова
Значение слова

Однако все стороны семантического треугольника не формируются одновременно. На первом этапе речевого развития звуковая оболочка слова временно приобретает самостоятельное значение (период автономной речи). Затем слово проходит через этап, когда оно выступает в качестве имени предмета, его части. Это период жестких связей между словом и объектом. Для исследования степени жесткости таких связей Выготский предлагал здоровым детям задания на переименование (например, назвать чернильницу коровой и т. д.). Для детей младшего возраста задание было очень трудным. Перцептивный образ предмета определял его наименование. Между тем без отрыва слова от конкретного предмета невозможен следующий этап, когда благодаря слову возникает возможность отражения наиболее существенных и общих признаков предметов.
У детей, страдающих олигофренией, в тяжелых случаях фиксируется наиболее ранний этап словообразования (жесткая связь между словом и конкретным предметом)1.
Следующая после аффективной автономная речь формируется после достижения ребёнком возраста одного года и служит переходной фазами между пассивной и активной речью. Следует отметить, что при всём внешнем сходстве между первой и второй фазами развития речи их следует чётко отличать друг от друга. Иногда автономную речь называют детским жаргоном. По форме она является общением, а по содержанию — эмоционально-непосредственной связью со взрослыми и/или ситуацией. Автономная речь, во-первых, не совпадает с речью взрослых артикуляционно, фонетически и по значению (многозначность одних и тех же вокализаций); во-вторых, общение возможно только с людьми, посвященными в «шифр» детской речи, и к тому же в конкретной ситуации, позволяющей однозначно воспринимать детские высказывания; в-третьих, автономная речь напоминает ряд восклицаний, произносимых в аффекте:
Она состоит из звуковых комплексов, обозначающих целые группы различных предметов («о, о, о» — большие предметы), »ли И 3 ОСКОЛ-
' Лебединский В.В. Нарушения психического развития в детском возрасте. М., 2003. С. 43-44.
ков взрослой речи («ти-ти» — часы), или из звукомзобразительных слов, обозначающих отдельные свойства объектов («ав-ав»? »хрю- хрю», «му-му»). Характерными для автономной речи являются ритмическая структура, образно-аффективная насыщенность слов.
С помощью таких слов ребенок общается с окружающими. что дает основание говорить о переходе от доречевой стадии к речевой[89].
Ещё раз отметим: при всех« своём сходстве с речью аффективной, автономная речь не просто является реакцией на раздражение, но уже обозначает нечто — хотя совсем не так, как взрослая речь. Особенно важно в контексте этой работы то, что начало и конец автономной речи знаменует начало и конец кризиса одного года. Интересно, что сам этот кризис характеризуется общим регрессом деятельности ребенка: он как бы деградирует, сдаёт отвоёванные его мышлением позиции. Очень существенно и то, что кризис одного года проявляется в поведении ребёнка. При этом наблюдаются нарушения всех биоритмических процессов (сон — бодрствование), нарушение удовлетворения всех витальных потребностей (например, чувства голода) и эмоциональные аномалии (угрюмость, плаксивость, обидчивость)[90]. Следовательно, можно констатировать: вторжение речи в мышление первоначально вовсе не ускоряет развитие ребёнка. Напротив, в этот момент он делается даже более беззащитным и уязвимым, чем на более раннем этапе своего развития.
Характер кризиса одного года указывает на то, что именно в этот момент начинается процесс первоначального означения, т. е. мышление приходит в соприкосновение с речью. На первых порах столкновение первой и второй сигнальных систем неизбежно приводит к тому, что слово «запирает» первосигнальные импульсы. А это. в свою очередь, необходимым образом ведёт к безраздельному господству в центральной нервной системе торможения, что было чревато галлюцинациями - яркими видениями, основанными на хорошо уже знакомых нам эйдетических воспоминаниях. О галлюцинациях мы поговорим позже, а пока отметим, что,
судя по основанным на эйдетических образах изображениям, на протяжении всего верхнего палеолита человечество в целом так и не вышло за пределы фазы, бывшей примерной филогенетической аналогией автономной речи в онтогенезе.
Вторжение слова в мышление полностью меняет характер восприятия. Как установил ещё Л.С. Выготский, в онтогенезе, в процессе овладения речью, первоначально целостное восприятие мира сначала проходит фазу расчленения на составные элементы:
Наблюдения над детьми наиболее раннего возраста показали нам,что первичная функция употребляемого ребёнком слова действительно сводится к указанию, к вычленению данного предмета из всей воспринимаемой ребёнком целостной ситуации. Сопровождение первых детских слов очень выразительными жестами и ряд контрольных наблюдений убеждают нас в этом. Уже с самых первых шагов развития ребёнка слово вмешивается в его восприятие; вычленяя отдельные элементы, преодолевая натуральную структуру сенсорного поля и как бы образуя новые, искусственно вносимые и подвижные структурные центры. Речь не просто сопровождает детское восприятие - она уже с самых ранних этапов начинает принимать в нём активное участке; ребёнок начинает воспринимать мир не только через свои глаза, но и через свою речь. Именно к этому процессу сводится существенный момент в развитии детского восприятия.
lt;...gt; Ребёнок, давая отчёт о предложенной картинке, не просто вербализует полученные им натуральные восприятия, выражая их в несовершенной словесной форме; речь расчленяет его восприятие, выделяет из целостного комплекса опорные пункты, вносит в восприятие анализирующий момент и тем заменяет натуральную структуру рассматриваемого процесса сложной, психологически опосредованной[91].
Особенности изображений, когда-то созданных кроманьонцами, позволяют предположить, что нечто подобное происходило И в верхнем палеолите: первоначально целостное восприятие окру- жаюшего мира первобытньш человеком было разрушено именно при вторжении слов в первую сигнальную систему Это и позволяет понять, почему в палеолитическом искусстве нельзя увидеть сцен охоты, типичных для искусства мезолита: целостность распадалась на составные элементы, на которых и было сконцентрировано внимание первобытного человека. Связную же картину реальности он просто не воспринимал.
А из этого следует, что кроманьонцы, создававшие изображения, речью-то в определённой степени уже владели. То, в какой степени они ею владели и как эта первоначальная речь взаимодействовала с хранящимися в первобытной памяти эйдетическими картинами, можно попытаться уточнить благодаря наблюдениям над поведением совре\(енных психотиков и детей в онтогенезе и дизонтогенезе.
И Зигмунд Фрейд, и уже неоднократно упоминавшийся в этой работе Б.Ф. Поршнев в один голос утверждали, что ключ к пониманию древней психики содержится в патологии современного человека. Поршнев писал по этому поводу:
Те люди, у которых в сильной форме воспроизводятся некоторые нервнопсихические черты предковой формы, попадают в категорию психически больных, т. е. в ведение психиатрии. Как мы уже обобщал и, это в основной массе так или иначе невнушаехше lt; неконтактные) личности[92].
«Неконтактность», особенно важная для Поршнева в контексте его книги, характерна для некоторых врожденных патологий и психических заболеваний (олигофрения и эпилепсия).
Для нас же важны не столько многочисленные формы самой невнушаемосги, сколько сопряженное с ней другое нарушение мышления, о котором речь уже шла выше: неспособность таких больных использовать систему операций обобщения, оталечения и. соответственно, классификации. А это именно то, что уверенно реконструируется при анализе палеолитических изображений.
Можно предположить, что некоторые нарушения операционной стороны мышления, сейчас являющиеся несомненной патологией, серьезно затрудняющей нормальную жизнедеятельность индивида, когда-то были нормой либо для большой части первобытной человеческой популяции, либо даже для всей популяции. Туг следует добавить, что распространялось это явление только на сферу первобытной «культуры*, на те ростки социальной коммуникации, что уже прорывались сквозь буйную поросль инстинктивной деятельности. Охота и собирательство регламентировались вовсе не «словом», а инстинктом. Поэтому-то в кроманьонцах никоим образом нельзя видеть современных психотиков.
В другом вопрос: как сочеталась деятельности инстинктивная и уже разумная? Однозначный ответ на него, увы, невозможен - ведь последний представитель палеолитического человечества умер по меньшей мере 12 тысяч лет назад и непосредственное наблюдение над ним невозможно.
Нарушения операционной стороны мышления у современного человека принимают самые разнообразные и подчас причудливые формы. Но, как отметила Б.В. Зейгарник, «при всем их разнообразии они могут быть сведены к двум крайним вариантам: а) снижение уровня обобщения; б) искажение процесса обобщения»[93]. Кстати, именно эти нарушения обычно сопровождаются и невну- шаемостью, что не может быть случайностью: «поломка» в механизме обобщения необходимым образом сопрягается именно с невнушаемостъю и неконтактностью. При снижении уровня обобщения «в суждениях больных доминируют непосредственные суждения о предметах и явлениях, оперирование общими признаками заменяется установлением сугубо конкретных связей между предметами». Такие больные не могут «из всевозможных признаков отобрать те, которые наиболее полно раскрывают понятне»\ Далее Зейгарник приводит чрезвычайно интересные наблюдения:
При ярко выраженном снижении уровня обобщения больным вообще недоступна задача на классификацию; для испытуемых предметы оказываются по своим конкретным свойствам настолько различными. что не могут быть объел инены. Даже стол и стул нельзя отнести к одной группе, так как «на стуле сидят, а на столе работают и кушают*.
В некоторых случаях больные создают большое количество мелких групп на основании чрезвычайно конкретной предметной связи между ними, например: ключ и замок, перо и ручка, нитка и иголка, тетрадь и карандаш. Иногда испытуемые объединяют предметы как элементы какого-нибуль сюжета, но классификацию не производят. Например, одну группу составляют яйцо, ложка, нож; другую — тетрадь, перо, карандаш. При этом больной составляет рассказ: «Он пришел с работы, закусил яйцом из ложечки, отрезал себе хлеба, потом немного позанимался, взял тетрадь, перо и карандаш...»[94]
Таким образом, снижение уровня обобщения приводит к тому, что человек не способен руководствоваться чем-то, кроме сугубо формальных признаков.
В сущности, с тем же мы сталкиваемся и в искусстве палеолита. Так. на «Большом плафоне» Альтамиры изображены многочисленные и совершенно конкретные особи бизонов, туров и кабанов, подобранные по принципу простого примыкания и игнорирующие друг друга, А это значит, что кроманьонец не мог изобразить «бизоновость» вообще: уверенно распознавая сходство между разными особями одного и того же биологического вида, он не был способен осознать (и изобразить соответственно) усреднённые видовые признаки. Следовательно, ему было недоступно выполнение элементарной классификации, даже на уровне того «рассказа», что приводила в пример Б.В.
Зейгарник,
И это очень заметно в палеолитическом искусстве. Многие исследователи давно уже отмечали «организацию» групп наскальных изображений способом, который, в сущности, можно назвать метонимическим: схожие элементы сближаются только по примыканию. Так, еще в 1972 г. это свойство отмечал В.Н. Топоров: «...“присоединительная” связь — единственный из способов организации палеолитических текстов (живописных и словесных), доступный более или менее надежной реконструкции**. О тех же способах присоединения изображений друг к другу писал и АЛ. Формозов, причем, все перечисленные ИМ «типы КОМПОЗИЦИЙ» ЯЕШЯКУГСЯ, по сути дела, примерами простейших метонимических связей по примыканию:
А+А+А...\ А+А+Ау..; А+А+А... Б+Б+Б...\ А+Б+В+Г..., где А обозначает один и тот же вид животных,
Б и т. Д. — какой-либо другой.
А+А ,+Лг„ обозначает особей одного и того же вида, различающихся какими-либо признаками (пол, возраст и т. д.)1.
Цепочка наскальных изображений или нанизанные один за другим клыки представляют собой, в известном смысле, аналогию метонимическим высказываниям. Но возможна и иная трактовка многофигурных палеолитических изображений. Если бы имелись доказательства того, что на плафоне Альтамиры изображена одна и та же особь бизона, то это уже персеверация - навязчивое воспроизведение одного и того же образа. Есть и почти несомненные случаи - к примеру, львы из пещеры Шове. Возможно, что и так называемые «макароны» (прочерченные пальцами по глине переплетающиеся линии, где иногда просматриваются зооморфные формы, так же представляют собой не что иное, как графическую персеверацию, аналогичную той, что производит современный пси- хотпк, получивший задание изобразить дом или солнце). Однако пока нет возможности ни достоверно подтвердить, ни опровергнуть без тени сомнения это предположение.
Показательно, что о метонимии, в сущности, писал и А.Р. Лурия, описывая речь больных, страдающих поражением нижних отделов премоторной области левого полушария (так называемый «телеграфный стиль» речи):
Больные, которые без труда могут обозначить отдельный предмет, действие или качество, совершенно не в состоянии объединить отдельные речевые элементы в одно связное предложение. Из их речи выпадают глаголы и служебные слова, сложная структура фраз заменяется изолированным перечислением отдельных её номинативных элементов...
Так, больной, которому предлагается повторить фразу «Мальчик ударил собаку», обычно воспроизводит лишь отдельные её вещественные обозначения: «мальчик... собака» или же в лучшем случае обозначает действие в словарной (нулевой) форме: «мальчик... собака... ударить»1.
Нулевая форма слова без выраженных признаков частей речи — это и есть отсутствие частей речи. Речь таких больных не знает ни синтагматики, ни парадигматики. И очень возможно, что первых« шагом на пути освоения обобщения для новорожденного человечества была метонимия, т. е. установление сходства по примыканию: сначала вещи занимают место по соседству друг от друга, причём 1ребовалось именно зримое (в том числе изображение) и/или осязаемое соседство. Скопления палеолитических рисунков представляют собой точно такие же метонимические цепочки, от персевераций психотиков и детских каракулей отличающиеся только тем, что основаны они были на предельно ярких эйдетических воспоминаниях. И только много позже появляется осознание реально существующего сходства.
Если наше предположение верно, то придётся признать, что кроманьонец устанаапивал сходство между двумя разными особями одного биологического вида, но не мог объединить их в один класс объектов. Тут имеется ещё один аспект, в своё время отмеченный А. Р. Лурия:
Существуют, однако, такие формы, которые выражают только коммуникацию отношений. К ним принадлежит такая форма, как «Сократ - человек*, «Иванов - студент», «Катя - девочка*. На самом л еле это не два рялом расположенных слова, каждое нэ которых лается в именительном падеже; это не лва подлежащих - в русском языке в этих фразах пропущено сказgt;емое, в этой конструкции предполагается глагол «есть»: «Сократ есть человек», «Иванов есть студент». Однако это уже не коммуникация события, а типичная коммуникация отношения. Так, если содержание фразы «Мальчик ударил собаку», «Девочка пьёт чай» можно изобразить наглядно, то изобразить фразу «Сократ - человек» или «Иванов - студент* нельзя. Если изобразить рядом Сократа и «человека» вообще, Иванова и «студента* вообще, то это не будет выражением того отношения, которое заключено вот в этих конструкциях. Коммуникация отношения имеет совсем иную структуру: один объект соотносится с другим, олин объект входит в класс других, частью которых он является. Поэтому структура «Сократ - человек», «Иванов - студент* уже является не синтагматической, а парадигматической структурой, потому что эта структура иерархически организована. Сократ так же. как Иванов, так же, как и Петров, входит в общую категорию «человек», которая противопоставлена прочим категориям живых существ. Следовательно, эта конструкция является типичным выражением не коммуникации событий, а коммуникации отношений1.
В этом отрывке А.Р. Лурия говорит о классах вещей, молчаливо предполагая возможность изобразить вообще человека, кошку, оленя и т. д. Но, как мы помним, в палеолите-то невозможно обнаружить ни одно изображение, которое можно было бы без сомнений трактовать как обозначение целого класса каких-либо животных или человека. Если воспользоваться образом, применённым А.Р. Лурия, кроманьонец изображал именно «Иванова», но никак не «человека*.
Изображения «человека*, «оленя* и других классов живых объектов «вообще» в коммуникации событий появятся только в мезолите, а передача коммуникации отношений в изобразительных знаках станет возможной только с появление первых, ещё пиктографических систем письма.
Наблюдения Б.В. Зейгарник содержат и другие сведения, очень важные для понимания палеолитического «образного мышления». Она объясняет, как можно, не умея обобщать и классифицировать, действовать при этом вполне рационально на операционном уровне: да так же, как поступают психотики, создавая мелкие группы на основании конкретных, сугубо прагматических связей между предметами. Создание таких связей вовсе не обязательно происходит на уровне представлений, поскольку вполне осуществимо и на уровне сенсорного поля — путем создания оптической связи между предметами, что в принципе доступно и шимпанзе.
' Лурия А.Р. Там же. С. 214-215.
Именно объединение иголки с ниткой современным психоти- ком и помогает понять, каким образом кроманьонец мог делать составные орудия вроде деревянных копий с кремневыми наконечниками, не умея создать отвлеченное представление о «камне» или «дереве» вообще. Ему достаточно было видеть, как другой индивид «совмещает» каменный наконечник с деревянным древком, и «ввести» реальные предметы в зрительное поле, совместив его с эйдетической картиной ранее виденного. Кстати, это хорошо объясняет унифицированность каменной индустрии ориньяка — бесконечных серий практически неотличимых друг от друга на уровне зрительного поля изделий.
Как уже говорилось выше, к моменту создания первых изображений Homo sapiens sapiens верхнего палеолита уже прошёл фазу целостного восприятия, характерного для животных, и вступил в период расчленения окружающей реальности на составные элементы, характерный для примитивного, — но всё же человека.
Из этого следует не только то, что речь к тому времени уже «вторглась» в мышление. В том-то и дело, что первые слова, как бы они ни выглядели, начали приобретать функцию знаков. Но из того же следует, что кроманьонец так и не вышел из этой фазы до начала мезолита, когда появляются первые связанные единых« «сюжетом» группы изображений людей и животных вообще: на смену дискретности палеолитического восприятия вновь приходит единство, однако уже на качественно ином уровне.
Вероятно, этот качественно иной уровень в значительно большей степени, чем предшествующий, характеризовался «искажением процесса обобщения». Он свойствен людям, больным различными формами шизофрении. У них актуализируются совершенно случайные ассоциации, причем преимущественно те, что полностью оторваны от конкретного опыта больного:
Связи, которыми оперируют больные, не отражают ни содержания явлений, ни смысловых отношений между ними. Так, например, выполняя задание на «классификацию предметов», больные руководствуются чрезмерно общими признаками, неадекватными реальными отношениями между предметами. Например, больной М. объединяет вилку, стол и лопатуг по принципу «твердости»; гриб.
лошадь и карандаш он относит в одну группу по «принципу» связи
«органического с неорганическим»[95].
Однако «сбойные» скопления рисунков, где в ряд изображений особей одного вида вклинивается фигура какого-либо иного вида животных, довольно часто встречаются и в палеолитическом искусстве[96]. Заметен «сбой» и в изображениях странных зооан- тропоморфных персонажей, вроде знаменитой фигуры «колдуна» из пещеры Труа-Фрер. Совмещение черт разных видов животных изредка встречается в рисунках и страдавшей аутизмом Нади. Это говорит о том, что даже на невербальном уровне, во-первых, складывались предпосылки перехода к следующей фазе развития мышления и речи; во-вторых, оперируя эйдетическими картинами, и современный страдающий аутизмом ребёнок, и первобытный человек могли складывать нечто невиданное и неслыханное: «жирафо-осла» на одном из рисунков Нади, «колдунов» из Труа- Фрер, птицечеловека из Ляско или человеко-львов из Тюбингена и Вогельхерда в Германии.
Но интересно — подобные невозможные в реальном физическом мире сочетания, попадающиеся среди рисунков детей, страдающих аутизмом, вовсе не отмечены в натуралистических рисунках глухонемых детей. И дело туг не только в недоразвитости речи или её отсутствии — необходимо именно сочетание недоразвитости и речи, и мышления. Именно это и доказывается примером глухонемых детей, лишённых возможности развивать нормальную человеческую речь, но не страдающих при этом нарушениями мышления, вызванными теми или иными причинами.
Но всё же изображения, которые можно без всяких сомнений связать с искажениями процесса обобщения, — редкость в искусстве палеолита. Настоящее царство зооантропоморфной фантастики, в основе своей связанной, несомненно, именно с искажением процесса обобщения, наступит позже: в поздних культурах мезолитического типа, в искусстве неолита, и особенно — в традиционном искусстве.
Очень интересные результаты дали многочисленные исследования психотиков при помощи т. н. «метода пиктограмм». Метод этот был первоначально разработан А.Р. Лурия для исследования нарушений памяти. Он состоит в том, что испытуемому предлагается запомнить 14 слов. Для лучшего запоминания слова человек должен придумать и нарисовать «картинку», с помощью которой в дальнейшем можно было бы припомнить и воспроизвести запоминаемые слова. Участников эксперимента предупреждают, что ни качество изображения, ни время исполнения задания значения не имеют.
«Метод пиктограмм» очень скоро стал использоваться для исследования широкого набора мыслительных процессов. Его применение в исследованиях снижения уровня обобщения дало следующие результаты:
lt;...gt; рисунки больных шизофренией отличаются большой схематичностью, пустой символикой, в то время как образы, созданные больными эпилептической болезнью, носят ситуационно-конкретный характер. lt;...gt; обобщенный образ заменяется у них множеством конкретных представлений, которые они со всей педантичностью и обстоятельностью пытаются изобразить[97].
Вероятно, излишне говорить, что рисунки здоровых людей отличает вполне адекватная символизация, что делает их пригодными не только для «припоминания» нужного слова самими авторами, но и для «декодирования» со стороны посторонних — при всех их индивидуальных особенностях. Именно «множество конкретных представлений» и составляет, пожалуй, наиболее характерную особенность палеолитического искусства. Аналогии ей обнаруживаются при исследованиях больных эпилепсией и олигофренией, «дробящих» обобщенный образ на конкретную множественность. Наконец, наиболее яркая аналогия искусству палеолита обнаруживается, как уже говорилось, в рисунках некоторых аугичных детей.
Что касается рисунков шизофреников с характерным для них преобладанием случайных ассоциаций, то тут проглядывают совсем иные свойства мышления, аналогии которым в палеолите встречаются редко. Отметим, что олигофрения и эпилепсия характеризуются раничными поражениями коры головного мозга. Этиология же шизофрении до сих пор неясна.
Тут напрашивается один очень важный вывод: люди, пораженные олигофренией, аутизмом и эпилепсией, действительно воспроизводят отдельные черты мышления своего предка — архаичного Homo sapiens sapiens, чей мозг еще находился в фазе формирования.
Что же до шизофрении, то люди, страдающие этим заболеванием, воспроизводят разрозненные черты какой-то иной, более потней фазы эволюции человеческого мышления, причем такой, что характеризовалась, вероятно, уже полностью сформированным мозгом. «Сверхобобщение» же, проступающее тут и там в рисунках шизофреников, наводит на аналогии с изображениями неолита в канун возникновения письменности. В этой связи большой интерес представляет следующее высказывание НА. Бернштейна:
...несомненно, что и исторические иероглифы египтян и китайцев возникли не в результате чисто интеллектуалистически продуманной условной символики, а в порядке слитного, синкретического мышления более примитивного типа, которое в ту пору могло проявиться и в соответственных синтетических графических координациях в норме, а в наше время всплывает тут и там в патологических случаях, как и еще многие другие формы примитивного мышления, а может быть, и моторики[98].
Кстати, в этом отрывке НА. Бернштейн заявил себя сторонником той же позиции, которую занимали Фрейл и Поршнев: психические патологии являются атавизмом первобытного мышления. Остается только посетовать, что археологи, искусствоведы и культурологи в большинстве своем попросту не заметили этого замечания. До сих пор продолжают множиться рассуждения об «архитектуре неандертальцев», о «великой богине-матери» и «обобщенном образе зверя» в палеолите, а равно и о «медведе как передаточном звене между людьми и потусторонним миром».
Таблица II. Аналогии между мышлением человека верхнего палеолита, современного человека в патологии, онтогенезом и днзонтогенеюм

Палеолит

Нарушения
омришошй
стороны
мышления
у современного
чыоми

Нормальный онтогенез (1-6 лет)

Днзонтогенез (аутизм, олнгофрення; глухонемые дети, 1-6 лет)

Снижение уровня обобщения

Снижение уровня обобщения; искажение процесса обобщения



Аффективная и/ или автономная речь Г)


Аффективная речь, затем автономная речь

Отсутствие речи или аффективная речь: жесткая фиксация значения слова

Замещение понятия образом и/или изображением (?)



Замещение понятия образом и/или изображением

Натуралистические изображения


Схематичные
рисхнки
(«детские
каракули»)

Натуралистические изображения Шаоя)

Эйдетическая
память


ЭПдегическая
память

Эйдетическая
память

Свяли по примыканию

Свяш по примыканию

Связи по примыканию


Персеверация

Персеверация

Персеверация

Персеверация


Возвращаясь к нашему сюжету, отметим, что к палеолиту-то замечание НА. Бернштейна как раз не имеет отношения, поскольку речь идет об очень позднем явлении — о возникновении письменности. Искусство же палеолита, похоже, порождено было чем-то таким, что только на сотые доли процента было человеческим мышлением, а на остальные 99,9 процента — высшей нервной деятельностью животных. Если воспользоваться терминологией НА. Бернштейна, наш герой действовал на уровнях Си/), но не ? — по причине отсутствия такового.
И вот что важно — мы уже неоднократно, но с разных сторон подходили к проблеме речи, точнее, к ее отсутствию в развитом виде: всё, как мы видели, указывает на невозможность существования современной речи у палеолитического кроманьонца. Во- первых, это явно эйдетический, т. е. доречевой par exellence. характер первобытных изображений. Во-вторых, доведенное до «абсолютного нуля* снижение уровня обобщения, точнее, полное отсутствие обобщения, что невозможно при сколько-нибудь развитой речи. Но не вызывает сомнения и то, что в самой глубочайшей древности уже началось и движение к речи — то движение, которое, по образному выражению Хамфри, привело к появлению эпоса о Гильгамеше. Но вначале все-таки была живопись пещеры Шове. И похоже на правду, что вещи эти действительно несовместимые.
Качества, характерные для первобытного мышления, патологий современного человека, онтогенеза и днзонтогенеза, сведены в табл. II на с. 127. Как нетрудно заметить, четыре столбца таблицы содержат много общих пунктов, но ни в психических отклонениях современного взрослого человека, ни в дизонтоге- незе, ни в нормальном онтогенезе невозможно обнаружить полную аналогию тому, что можно назвать палеолитическим (или архаичным) образным мышлением. Однако совпадения велики, что и является, пусть и косвенным, но всё же доказательством продуктивности реконструкции, по крайней мере некоторых черт первобытного образного мышления на основе тех данных, что даёт изучение современного человека в онтогенезе и патологии.
<< | >>
Источник: Куцевков П.А.. Психология первобытного и традиционного искусства. - М. Прогресс-Традиция. - 232 с.. 2007

Еще по теме Палеолит, онтогенез и нарушения операционной стороны мышления у современного человека:

  1. 48. Содержательные и операционные компоненты мышления
  2. §5. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ СТОРОН ЗА НАРУШЕНИЕ АВТОРСКОГО ДОГОВОРА
  3. 8.3. Нарушения мышления и интеллекта
  4. ЛВС иррационального мышления и нарушений
  5. Нарушения психомоторной активности, мышления и памяти
  6. 11.2. Теории мышления в современной зарубежной психологии
  7. ПРОБЛЕМА ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ СОВРЕМЕННОГО СТИЛЯ МЫШЛЕНИЯ В ИННОВАЦИОННОМ РАЗВИТИИ ОБЩЕСТВА Широканов Д. И.
  8. Глава 11 Структурные, функциональные и генетические теории мышления (интеллекта) человека
  9. Глава V. РАЗВИТИЕ САМООПРЕДЕЛЕНИЯ В ОНТОГЕНЕЗЕ
  10. Операционный Метасистема элемент управления