Моторика рисунка


Выдающийся психолог НА. Бернштейн приводил следующую «опись» уровней построения движений, отмечая, что последовательность их наслоений формировалась в филогенезе:
А — уровень палеокинетических регуляций, он же рубро-спиналь- ный уровень нервной системы;
В — уровень синергий, он же таламо-паллидарный уровень;
С — уровень пространственного поля, он же пирамидно-стриаль- ный уровень; распадается на два подуровня:
С1 — стриальный, принадлежащий к экстралирамидной системе,
С2 — пирамидный, относящийся к фуппе пирамидных уровней;
D — уровень действий (предметных действий, смысловых цепей и т. д.), он же теменно-премоторный уровень;
? — группа высших кортикальных уровней символических координаций (письма, речи и т. п.)[70].
Из всех этих уровней нас по-настоящему интересует только последний — Е, — поскольку именно там осуществляется координация движений рисования, ваяния и письма. Но это вовсе не значит, что последний «этаж» уровней построения движений отменяет все последующие. По этому поводу на с. 185—186 той же работы Бернштейн пишет:
Анализ некоторых особенно сложных и интеллектуализированных актов поведения, например письма или речи, устанавливает в них наличие большого числа иерархически наслоенных этажей, или, что сводится к тому же самому, наличие иерархически наслоенных одна на другую координационных перешифровок в большем количестве, нежели число насчитываемых нами уровней до предметного включительно. В акте письма, например, мы имеем налицо уровень синергий, задающий основную колебательную синергию скорописи; уровень пространственного поля С, обеспечивающий адаптацию движения пера к поверхности бумаги и соблюдение геометрических особенностей почерка при допущении пластической вариативности величины букв, положения листа, позы пишущего и т. д.; наконец, уровень действий D, определяющий топологические особенности почерка, верховно управляющий высшим автоматизмом скорописи и осуществляющий правильные алфавитные начертания букв (то, что мы выше назвали модулированием скорописной колебательной синергии уровня В). Легко убедиться, что над всеми этими уровнями или перешифровками остаются еще по меньшей мере две координационные перешифровки, не нашедшие себе места в уровнях постро-

ення. рассмотренных до этого момента. Во-первых, идя снизу вверх, это будет перешифровка фонетическая и грамматическая (один или даже два отдельных, подчиненных один другому процесса), т. е. перевод фонетического образа речевого звука на язык азбучного начертания, и перевод фонетического образа слова на язык грамматического верного буквенного подбора (spelling)... Во-вторых, это будет перешифровка смысловая, т. е. превращение зерна мысли или фразы на знакомом, но неродном языке или высказывания, помнящегося лишь по общему смыслу, и т. д., в звуковой и, далее, графический образ слов, которые мы намерены написать.
lt;...gt; и патологические признаки, в особенности признак персеверации (см. гл. IX), тоже в целом ряде случаев указывает на раздельные уровни, лежащие выше D, каждый из которых просвечивает в патологических случаях своей особой, иначе построенной персеверацией. Нижеследующий пример из области уже проанализированных нами уровней может пояснить сказанное. Пациент, пер- северирующий в уровнях В или С/, исполняя задание нарисовать кружок, не может остановиться после первого обведения контура и рисует или нескончаемый клубок на одном месте, или штопоровидную спираль. Если же персеверация обусловлена поражением в уровне действий, то подобное же задание вызывает появление целой вереницы отдельных кружков, каждый из которых ничем не патологичен сам по себе, но которые в совокупности могут заполнить собой целый лист. Разные уровни из числа уже знакомых нам дали на одно и то же задание совершенно различные персеверации.
lt;...gt; В ответ на предложение нарисовать дом больной, персевери- руюший в уровне /gt;, и зображает либо общепринятую схему домика много раз по одному месту, либо целую улицу схематических домиков. Но к какому уровню отнести персеверацию больного, который исполняет это задание, рисуя сперва крышу в виде буквы Д, а под ней — запутанный клубок линий, ясно обнаруживающий, однако, за Д-образной крышей последовали сначала круговые, О-образ- ные, а под конец — ломаные, М-образные линии? Эго уже не схема дома в уровне /gt;, а какая-то сложная смесь схематического рисунка, идеографического иероглифа и письменного обозначения «ДОМ*, свидетельствующая о нарушении по меньшей мере в еще одном

возвышающемся нал D уровне, в котором смыкаются предметные схемы и речевые, письменные начертания[71].
Следует помнить, что все, сказанное Н.А Бернштейном об уровне ?, имеет отношение только к современному человеку. В случае же с искусством палеолита мы имеем дело в лучшем случае только с начальными пластами построения уровня Е: никому пока не удалось обнаружить в древнейших изображениях хотя бы следы тех «перешифровок», о которых столь убедительно писал H.A. Бернштейн.
Главное для нас в более чем основательных рассуждениях Бернштейна — принципиальная неразличимость на уровне моторики (а возможно, и на уровне «перешифровок») письма и рисования. С точки зрения психофизиолога, это один и тот же процесс. Да и не только с точки зрения психофизиолога. О первоначальном едином комплексе изобразительной деятельности, лишь в историческое время расчленившемся на искусство и письмо, говорил и Б.Ф. Поршнев:
Специфическая для человека способность изображения имеет диапазон от крайнего богатства воспроизведенных признаков (чучело, макет, муляж) до крайней бедности, т. е. от реализма до схематичности. Как известно, современные алфавиты и иероглифы восходят к пиктографическому письму - графическим изображениям, бесконечное и ускоряющееся воспроизведение которых требовало все большей схематизации, пока связь с образом совсем или почти совсем не утратилась; буквы стали в один ряд с фонемами (не знаками, а материалом знаков). Но широчайшим образом развились и разветвились виды изображений - скульптурные и графические, планы и чертежи, оттиски и реконструкции, индивидуальные отражения и обобщенные аллегорические символы. Все они имеют то свойство, которого нет у первичных речевых знаков: сходство с обозначаемым предметом. Это свойство - отрицание исходной характеристики знака как мотивированного полным отсутствием иной связи с предметом, кроме знаковой функции, - отсутствием сходства и причастности. Изображение как бы «декодирует» речевой энак:.
Давно уже намечена, по крайней мере, общая периодизация истории соотношения письма и искусства:
...процесс генезиса искусства можно разделить на три этапа. Первый этап - до появления в первобытном искусстве изображений, имеющих прежде всего коммуникативную функцию. Второй этап — до полного обособления письма, когда оно оказывается окончательно соотнесенным с языком. Третий этап - существование искусства и письма как совершенно обособленных систем1.
Как мы только что видели, с точки зрения психофизиологии искусство и письмо так никогда и не становятся «совершенно обособленными системами». Но в некоторый момент полностью расходятся их знаковые роли. И это — второй фундаментальный факт психофизиологии палеолитического искусства. Изначальная слитность письма и рисования, между прочим, заставляет лишний раз задуматься о том, насколько глубоко лежат корни письменности. Вероятно, настолько глубоко, что предысторию (а может быть, и историю) письменности, письма вообще, следует начинать прямо с палеолита. Впрочем, тут мы уже сильно отклоняемся от нашей темы. Ограничимся только цитатой из книги Ю.В. Громыко «Метапредмет "Знак”»:
Мы не согласны с точкой зрения тех учёных, которые считают, что иероглифы и схемы - это письменность, отделённая от звучащей речи; а письменность же возникает значительно позже, выступая вторичной знаковой системой. - уже после появления звуковой речи и действуя на ее основе.
На наш взгляд, образная возэрительность. стоящая за словом, возникает исходно и лежит в самом основании рождающегося языка. Построение схем есть, с нашей точки зрения, вторичный запуск процесса происхождения языка1.
Если суммировать все сказанное выше, то мы неизбежно при- холим к тому же выводу, что получили на основе анализа эйдетического натурализма палеолитических изображений: они не могли быть связаны с образами. Точнее, с «нашими» образами, поскольку у современного человека именно «перешифровка» является обязательным условием и создания изображений, и письма. «Нормальных» изображений, конечно, — а не тех невнятных цепочек перетекающих друг в друга картинок, что были описаны Бернштейном.
У современного человека «внутренний образ» определяется объектом изображения в той же (если даже не меньшей) степени, что и традицией: именно она заставляет нас «видеть» объект в правильной перспективе (как средневекового иконописца — в перспективе обратной). Именно культурная традиция заставляет нас определенным образом компоновать плоскость изображения или пространство — если речь идет о скульптуре. Причем эти культурные навыки закреплены очень глубоко, на уровне пространственного поля построения движений. Блестящим локазательством этому утверждению служит то, что почерк человека остается одинаковым вне зависимости от того, держит ли он перо как обычно, в зубах, или оно прикреплено к сгибу локтевого сустава.
Но есть и еще один аспект «перешифровки». При взгляде на любое изображение, созданное человеком начиная с эпохи мезолита, в глаза бросается одно их свойство: композиция является, в известном смысле, аналогом семантических полей, причем в изобразительных семантических полях полностью доминируют ситуационные и понятийные связи.
Именно возможность «перешифровать» изображение в семантическое поле и позволяет нам «понимать» рисунки десятитысячелетней давности, о которой речь шла во Введении. Рассмотрим с этой точки зрения классический памятник мезолитического искусства Испании. Выстраивается примерно такое понятийно-ситуационное семантическое поле:
козел —> охотник —> лук —> стрелы —> рана —> след —> преследование
Вместе с тем даже «понятное» наскальное искусство мезолитического типа все еще очень далеко от изображений, создаваемых
современным человеком. Дело в том, что в данном случае исходной точкой семантического поля может быть избрано любое понятие ряда.
В этом и состоит основное отличие архаичного искусства мезолитического и/или ранненеолитического типа от более развитых изобразительных форм традиционного искусства, например от европейского средневекового искусства. Там изображение, связанное с ключевым понятием, помещается в геометрическом центре композиции. Если на иконе изображена Богоматерь с Младенцем, то ни у кого не возникает сомнения, что главный элемент композиции — именно Младенец, поскольку Его изображение и помещено в геометрическом центре иконы.
Но всякий, кто попытается реконструировать семантическое поле «Большого плафона» палеолитической Альтамиры или «Большого зала быков» из пещеры Ляско. непременно потерпит фиаско — никакого геометрического центра там нет и в помине, а последовательность бизон, —> бизон,—> ... —> би-юн семантического поля не образует, если не считать таковым бесконечное воспроизведение одного и того же понятия (т. е. не что иное, как персеверацию). Но именно благодаря полной идентичности всех воспроизведенных на скальном своде «понятий» говорить о них в данном случае было бы некорректно. Понятий-то как раз нет; есть только конкретные особи, чьи «портреты» украшают первобытные пещеры.
И получается, что некоторое подобие упорядоченности существовало и в палеолитическом искусстве, только место КОМПОЗИЦИИ занимала персеверация. Любопытно, что у современного человека точно локализовать управление персеверацией невозможно — она проступает при поражениях верхних слоев коры многих отделов мозга. Б.Ф. Поршнев в связи с этим считал, что «на подступах к возникновению второй сигнальной системы роль персеверации могла быть существенней»:
Инертное, самовоспроизводящееся «настаивание на своем» могло выгодно послужить как одной, так и противоположной стороне в отбрасывании или в утверждении и закреплении интердикиии, следовательно, в генезисе суггестии. lt;...gt; Если же последующие исследования и не отведут специального места персеверации в филогенезе второй сигнальной системы, остается уверенность, что на позднейших этапах это довольно элементарное нервное устройство просыпалось снова и снова, становясь опорой всюду, где требовалось повторять, повторять, упорно повторять, — в истории сознания, обобщения, ритуала, ритма[72].
Сейчас, спустя почти 30 лет, прошедших с момента публикации книги Б.Ф. Поршнева, можно с уверенностью сказать, что «элементарное нервное устройство», во-первых, оказывается не таким уж элементарным; во-вторых, его роль в генезисе изобразительного искусства была весьма велика — поскольку следы персеверации обнаруживаются не только в искусстве палеолита, но и, например, в бушменской наскальной живописи, являющейся типичным примером искусства мезолитического типа.
Весьма вероятно, что различия между современным и первобытным рисованием простираются еще глубже. Дело в том, что, вроде бы совершенно одинаковые вещи человек рисует по-разному. Можно обвести карандашом нарисованный или вытесненный на бумаге круг, срисовать круг, который видишь перед собой, или изобразить круг, являющийся составной частью чертежа:
Все это будут крупі или их более или менее близкие подобия, но тем не менее во всех перечисленных примерах их центрально-нервные корни, их уровни построения и сопровождающие их мыслительные процессы будут существенно разными. Во всех упомянутых вариантах мы встретимся и с различиями в механике движения, в его внешней, пространственно-динамической картине и, что еще более важно, с глубокими различиями коорлинационных механизмов, определяющих эти движения1.
Возникает естественный вопрос: а какой, собственно, «круг* рисовал кроманьонец? Ведь от ответа зависит многое, и прежде всего понимание того, какой «план» имел он перед своим мысленным (или не мысленным?) взором.
Для начала отметим, что абстрактных кругов он как раз и не рисовал. Подавляющее большинство палеолитических изображений — животные. Причем в тенденции эти изображения стремят

ся к максимальному натурализму. Дальше опять предоставим слово Н. А. Бернштейну:
Обобщая, нужно сказать, что во всех рассмогтренных случаях (изображения кругов. — П.К.) движущуюся конечность (точнее говоря, ее рабочую точку) ведет пространственный контур движения; в подуровне С/ — непосредственно заданный (типовое движение — обведение предъявленной фигуры); в подуровне С2 — заданный или предъявляемый как геометрическая форма, без ограничения местоположения и масштаба (типовое движение — срисовывание фигу ры). Именно по отношению к рабочей точке и соблюдается в описываемом уровне наинизшая вариативность и наибольшая точность.
lt;...gt; уровни, хорошо приноровленные к выполнению штампов, мало пригодны для реализации разовых, непосредственных двигательных реакций, может быть, именно в силу большой и громоздкой сложности выполняемых ими координаций. Штампы уровня синергий могgt;т быть очень точно пригнанными, отработанными, обладать сыгранностью, охватывая иногда огромные ансамбли мышц и сочленений, но создавать новые, внезапные двигательные комбинации этому уровню так же трудно, как оркестру играть импровизацию. Наоборот, более высокие уровни, легко идущие в непроизвольном плане на допущение вариаций в отдельных сторонах и компонентах движения, с той же легкостью осуществляют по побуждениям удобства или необходимости преднамеренные разовые модификации своих (обычно более простых и портативных) движений, откликающихся на то или другое нетрафаретное изменение ситуации[73].
Благодаря тому, что среди палеолитических фигур животных вряд ли найдутся хотя бы две, полностью идентичные друг другу' (т. е. это явно не «штампы»), можно утверждать, что управления этими движениями находились на уровнях С и Л Что касается уровня ?, где, по Бернштейну, сосредоточена «группа высших кортикальных уровней символических координаций (письма, речи и т. п.)», требующих обязательной вербальной «перешифровки», то его следует исключить в силу явного отсутствия этих самых «пере- шифровок».
То, что это именно так, следует из исследований А.В. Запорожца: во-первых, он и его сотрудники обнаружили, что распознавание объекта генетически связано с движениями ощупывающей руки. Продолжая мысль И.М. Сеченова, Запорожец утверждал, что «глаз, прежде чем выполнить свою ориентировочную функцию самостоятельно, должен обучиться у ощупывающей предмет руки»:
Полученные в нашей лаборатории данные подтверждают это положение. Так, А.Г. Рузская, lt;...gt; изучавшая процесс различения и обобщения геометрических форм, добилась почти стопроцентного эффекта, обучая первоначально детей-дошкольников обводить контур предъявляемых фигур пальцем и знакомясьтаким образом с особенностями этих фигур путём осязания. Проделывая подобного рода манипуляции, испытуемые следили одновременно за своими движениями взором, и постепенно ориентировочные движения их глаза всё точнее приурочивались к конфигурации воспринимаемой формы[74].
Это чисто человеческий способ построения образа объекта, одновременно помогающий понять, откуда вообще могла взяться способность рисовать, — в палеолитическом искусстве относительно велико число изображений, просто прочерченных пальцами по мягкой глине. Есть они и в древнейшем из известных ныне местонахождений палеолитического искусства — пещере Шове. Наблюдение Запорожца чрезвычайно интересно тем, что показывает, каким образом способности к распознаванию и рисованию формируются в онтогенезе. Следы «ощупывающей» руки на стенах палеолитических пещер доказывают, что таким же образом они могли формироваться в процессе становления самого вида, т.е. в филогенезе.
Но ещё более интересные результаты дали опыты A.B. Запорожца с глухонемыми детьми:
Переход от языка жестов к языку рисунка, осуществляемый до вступления звуковой речи, не какой-то специальный факт, полученный искусственно на материале глухонемого ребёнка, а есть, очевидно, внутренняя закономерность развития речи, которая не проявляет себя в нормальном онтогенезе потому, что там развитие речи по-иному связано с процессом обучения.
В проведённом нами исследовании детского рисунка выявилась тесная связь графики и мимики ребёнка. Как показывает исследование, мимическая выразительность - один из генетических корней мимики ребёнка[75].
Больше того: один из воспроизводимых A.B. Запорожцем рисунков глухонемого ребёнка по уровню исполнения иной раз приближается к рисункам Нади. Между аутичной Надей и глухонемыми детьми общее — только то, что они не способны к нормальному освоению речи. Причём, заметим, именно речи, поскольку мышление глухонемых детей, в общем, развивается совершенно нормально. Следовательно, мы приходим, в который уже раз, к одному и тому же выводу: ключ к рисованию лежит не столько в мышлении, сколько в слове.
Следовательно, факты ясно указывают на то, что в дизонтоге- незе «выключение» речи приводит к гипертрофированному развитию способности к рисованию, приближающейся к возможностях« первобытного человека, а в некоторых случаях (Надя) — просто идентичны им.
Картина складывается прелюбопытная: кроманьонец мог рисовать, но, скорее всего, не мог объяснить, что, почему и зачем он рисует. Без речи, т. е. без «перешифровок» уровня ?, создание изображений не могло быть и волевым актом; все уровни построения движений, необходимые для создания изображений, включались по команде «извне» и реализовывали эйдетическую картину, хранившуюся в памяти кроманьонца. И туг возникает вопрос: что играло роль того спускового механизма, который приводил в исполнение реализацию образа (эйдетической картины)?
Почти на каждой странице этого раздела мы все время упирались в речь как ключевое звено психики человека — вернее, в парадоксальную её недоразвитость (или даже отсутствие) в данном случае. Поэтому-то необходимо уяснить соотношения слова и изображения. Точнее, древнего слова и древнего изображения.

ОБРАЗЫ, МЫШЛЕНИЕ и РЕЧЬ

Когда в 1974 г. вышла в свет книга Б.Ф. Поршнева «О начале человеческой истории», еще не было доказательств африканского происхождения вида Homo sapiens sapiens. Не было и доказательств того, что Homo sapiens neaiiderthalensis не является предком современного человека. Тем не менее уже около тридцати лет назад Поршнев утверждал, что «...люди — это вид Homo sapiens, сформировавшийся 40-35 тыс. лет назад, а окончательно — 20-25 тыс. лет назад, и только такова максимальная длительность человеческой истории...»[76].
Автор не только разделяет точку’ зрения Б.Ф. Поршнева в этом пункте, но даже склоняется к мысли, что собственно человеческая история (и, соответственно, культура) началась только в неолите, самое раннее — в мезолите; таким образом, ее максима.!ьная длительность даже не 20-25 тыс. лет, но не более 10—12 тысяч лет. Однако другие положения гипотезы антропогенеза Б.Ф. Поршнева вызывают серьезные сомнения и возражения.
Ключевым звеном психики человека Б.Ф. Поршнев считал речь. Тут он отнюдь не был одинок, и само по себе это утверждение, кажется, ни у кого уже не вызывает возражений. Но Поршнев пошёл гораздо дальше многих своих предшественников и современников. Он утверждал, что на самой ранней фазе своего развития «слово» не несло никакой информации и только управляло поведением особей того вида, что был предком Homo sapiens sapiens (как думали в то время, неандертальца). Феномен словесного управления поведением Поршнев назвал «суггестией» («внушением»).
Гипотетически реконструируя тот процесс, что привел к появлению речи у Homo sapiens sapiens, Поршнев отметил три тенденции, характерные для всей живой природы. Апогея, по мнению Б.Ф. Поршнева, они достигают у высших приматов. Речь идет о неадекватных рефлексах, имитации и стадности.
Неадекватные рефлексы известны всем, кто имел дело с любыми домашними животными, — например, с собаками. «Закапывание» задними лапами экскрементов после дефекации еще можно
объяснить сколько-нибудь рационально, не прибегая при этом к понятию неадекватных рефлексов, хотя никакого «практического» значения это действие не имеет.
Но отряхивание, снимающее у собак агрессию — типичный пример неадекватного рефлекса. Соединив это явление с открытой Ухтомским доминантой[77], Поршнев ввел понятие «тормозной доминанты»:
...всякому возбужденному центру (будем условно для простоты так выражаться), доминантному в данный момент в сфере возбуждения, сопряженно соответствует какой-то другой, в этот же момент пребывающий в состоянии торможения. Иначе говоря, с осуществляющимся в данный момент поведенческим актом соотнесен другой поведенческий акт, который преимущественно и заторможен.
Эти два вида деятельности биологически отнюдь не сопричастны друг другу*[78].
Таким образом, полагал Б.Ф. Поршнев,
в высшей нервной деятельности животных налицо нечто, что могло бы быть охарактеризовано как противоположное, обратное их биологически рациональному, рефлекторному функционированию... главное для проблемы начала человеческой истории и самого человека — возможность превращения этого «отрицательного», даже «патологического» явления у животных в опору принципиально новой формы торможения, которая специально характерна для высших троглодитид, а затем преобразуется у человека в положительную норму в его высшей нервной деятельности Л
Другая отмеченная Б.Ф. Поршневым закономерность — нарастание имитативности по мере усложнения живой материи. В той
или иной степени она характерна для всего живого. Что касается приматов, то их способности в этом отношении пользуются самой широкой известностью. Поршнев предположил, что в мире архантропов и палеоантропов эта тенденция достигла мыслимого предела своего развития. Самым веским, по Поршневу, доказательством поразительного развития имитативного рефлекса в нижнем и среднем палеолите являются каменные орудия с их однотипностью, унифицированностью и огромным количеством, в котором они встречаются на некоторых стоянках. Что же до предположения, что предки человека для обозначения разных их типов должны были пользоваться разными словами и, следовательно, речью, то Поршнев совершенно резонно заметил, что дело тут не в языковых изысках питекантропов и неандертальцев, а «в классифицирующем мышлении археолога»:
Сама систематика палеолитических орудий в истории археологической науки от Мортилье до Борла всегда была основана на различении не столько самой внешней формы этих предметов, сколько тех лействий, которые были произведены с камнем. Посмотрите на археолога, анализирующего нижне- или среднепалеолитическую находку: он восстанавливает в уме, а нередко и движениями показывает последовательность и направление сколов и ударов - это и называется «читать камень». Для психолога это служит подтверждением, что в свое время стимулом при изготовлении служил не просто лишь зрительный образ каменного изделия, не просто готовый продукт-образец, тем более не вербальный образ этого предмета, для описания которого приходилось бы подыскивать слова, а для воплощения осуществлять верные манипуляции. Нет, эти камни свидетельствуют о трансляции от индивида к индивиду, особенно от взрослых к молоди, именно имитируемых манипуляций, движений, комплексов и действий, - разумеется, предметных движений, действий с кремнями, - которые корректируются и в какой-то мере уже заменяются имитированием предмета1.
Тут, кстати, следует опять обратиться к уже упоминавшейся выше работе Выготского «Эйдетика», где он показал, что палеолитический «труд» был в принципе доступен и обезьянам — что и доказывают шимпанзе, разбивающие камнями орехи и устраивающие настоящие загонные охоты на мелких обезьян: в основе «трансляции от индивида к индивиду., движений, комплексов и действий» лежало зрительное поле и хорошо уже известный нам феномен эйдетической памяти. Иными словами, Поршнев показал вторую составляющую того же процесса и тем самым уточнил и расширил гипотезу Выготского (причём, вероятно, совершенно независимо).
Следующая тенденция, отмеченная Б.Ф. Поршневым в самых недрах животного мира, — стадность. Сам по себе факт наличия стад у разных видов животных, разумеется, прекрасно известен и давно изучен. Не менее широкой известностью пользуется мнение, что по мере усложнения животных усложняется и степень организованности стада. Однако это не соответствует — точнее, не совсем соответствует — действительности. Б.Ф. Поршнев привел достаточно обширный перечень фактов, подтверждающих другое предположение: у высших приматов набирает силу иная тенденция.
После публикации первых исследований Дж. Гудолл считалось, что стада шимпанзе (ближайших родственников Homo sapiens sapiens среди высших приматов) непостоянны по составу. В зависимости от изобилия или, напротив, недостатка пищи в данной местности, обезьяны могут или собираться в большие стада, или разбредаться по окрестностям небольшими группками или даже поодиночке[79]. Поршнев экстраполировал эту тенденцию на палеоантропов, что вроде бы находит подтверждение в хорошо известных археологических фактах:
Колоссальные скопления остатков индустрии в классическом Сент-Ашеле. в ряде стоянок южной Франции н Испании, наряду с мелкими стоянками и единичными находками, дают прочную базу для утверждения о крайней подвижности и изменчивости размеров первых социальных группировок1.
Это было подмечено С.П. Толстовым еще в 1931 г. Оставляя в стороне вопрос о том, кто более был склонен к постоянным переходам из стада в стадо, самки или самцы, можно с уверенностью констатировать: в местах, где было много легкодоступной пищи, палеоантропы действительно собирались огромными массами. Когда еда иссякала, они расходились по окрестностям с тем. чтобы затем снова собраться в ином месте.
Однако, согласно современным представлениям, состав сообществ шимпанзе, во-первых, довольно стабилен, во-вторых, имеет чёткую иерархическую структуру и, в-третьих, наиболее динамичным их компонентом являются не самцы, но именно самки — молодые и ещё не обременённые молодью: тенденция, экстраполированная Б.Ф. Поршневым на вымерших ныне высших трогло- дитид, в известном смысле оказывается мнимой. Впрочем, из этого вовсе не следует, что их социальное поведение не было именно таким, как реконструировал его Поршнев, — напомним, археологически подтверждается именно такая модель социального поведения. Речь идёт только о том. что «тасующееся стадо» не обязательно было характерно для вида, бывшего предком Homo sapiens sapiens. К тому же пока неизвестно, что это был за вид. Соответственно, до сих пор неизвестна и каменная индустрия, с этим видом связанная.
Однако всё это не значит, что тасующееся стадо не было характерно для предков (или предка) современного человека. Автор цитировавшейся уже во «Введении» работы, Александр Нейфах, сделал одно симптоматичное замечание:
Пусть в какое-то давнее время, например сто Или двести тысяч лет назад, существовало некоторое человекоподобное сообщество. По- видимому, это были еще не настоящие люди, близкие к современным Homo sapiens. Они находились на предшествующем этапе антропогенеза — Homo erectus. Жили они отдельными небольшими племенами или родами, которые общались и воевали между собой так, что женщины, а может быть, и мужчины из одного рода иногда переходили в другой. Это позволяет считать всех их одной популяцией, то есть совокупностью особей одного вида, между которыми возможны сексуальные контакты. Их было не много, но по тем временам и не мало. Примем для простоты, что их было сто тысяч человек, то есть по пятьдесят тысяч мужчин и женщин. По некоторым расчетам, эта цифра близка к действительной, хотя очень вероятно, что в какие-то моменты позднего антропогенеза популяция, которая дала начало современному человеку, была значительно меньше1.
Если отбросить вполне простительное для биолога замечание относительно «войн» (первые военные столкновения зафиксированы только в мезолите), то в остальном автор рисует картину жизни уже известных нам из Поршнева «тасующихся стад». Так что тут мы имеем дело с тем, что называется «подтверждением информации из независимого источника»2.
Но проследим дальше рассуждения Поршнева. Он полагал, что механизм доминирования вожака в сочетании с повышенной имитативностью вида и системой тасующихся стад, когда огромное количество особей могло сходиться в одно место, становился для вида гибельным. Когда концентрация особей данного вида в одном месте достигает некоей критической величины, повышенная имитативность вида начинает представлять серьезную угрозу самому его существованию. Известны многочисленные случаи, когда самые разные животные — от грызунов до копытных — совершали непредсказуемые миграции, во время которых они погибали массами. Поршнев считал, что эта опасность была еще больше для вида, который, при отлаженном механизме доминирования вожака, мог собираться в огромные скопления. Должен был существовать какой-то предохранитель:
Какой-то главарь, пытающийся дать команду (в силу законов имитации выполняемую всем стадом — П.К.), вдруг принужден остановить ее: члены стада срывают этот акт тем, что в решающий момент дистантно вызывают у него, скажем, почесывание в затылке, или зевание. Или засыпание3.
Это почесывание или зевание явились, по Поршневу из темного мира неадекватных рефлексов, соединились с имитативностью и стали тормозной доминантой, передаваемой на расстояние. Это и было тем средством, что снимало опасности, порожденные повышенной имитативностью палеоантропов. Поршнев назвал это явление «интердикцией». Пока что она имеет сугубо оборонительный характер. Но вот интердикция «переходит в наступление»:
Теперь уж нашему герою не просто не дают командовать, но командуют: «отдай[80], «нельзя», «не трогай» (разумеется, если перевести физиологические категории на человеческий язык, хоггя до него от этого уровня еще далеко). Это совсем не те запреты (или повеления), с которыми подобные ему некогда обращались к членам стаи-семьи: эти запреты не опираются ни на какие, даже самые отставленные и условные, подкрепления. Они абсолютно «запирают» действие, так как являются инверсией его тормозной доминанты, вызываемой к активному выражению безотказной силой имитации[81].
Поршнев выделил три уровня интердикции:
  1. «Интердикция I» есть высший предел нервных взаимодействий между особями еше в мире палеоантропов.
  2. «Интердикдня интердикции» («интердикдня 11»), т. е. самооборона, есть характерное нервное взаимодействие в механизме самой дивергенции: взаимодействие между Homo sapiens и Troglodytes.
  3. «Интерднкция интердикции интердикции» есть перенесение отношений, характерных для дивергенции, в мир самих неоантропов — в плоскость взаимодействия между особями и группами Homo sapiens. В этом последнем случае потенциал дальнейших осложнений безграничен1.

Но что может последовать за «интердикцией III»? «Интердикция* IV, V... X? Да, и не было никаких причин, чтобы новое животное стало «животным наоборот* — пусть даже создающее изображения (они-то, как мы видели, основаны на эйдетических образах и поэтому полностью укладываются в нейрофизиологию высшей нервной деятельности не то что высших гоминид, но даже высших приматов).
Поршнев писал, что восхождение от «интердикции I» к «интер- д и кии и III» составляет генетическое содержание понятия «суггестия». Пусть так. но суггестия не единственное основополагающее свойство человеческой речи и мышления. Суггестией невозможно объяснить, например, естественную религиозность человека. Образы и значения тоже находятся целиком вне ее пределов.
Однако пока не зафиксированы аналогичные ашельским скопления орудий ориньякского типа — или любых других каменных индустрий, связываемых уже с видом Homo sapiens sapiens. Напротив, группы кроманьонцев были очень невелики, и только поэтому описанный Поршневым механизм блокирования доминирования вожака стада, в общем, не был нужен ископаемому неоантропу. С другой стороны, нет и не может быть никаких сомнений в том, что при помощи «слова» можно управлять поведением человека и что суггестия незримо присутствует в наших поступках, мыслях и словах. Поэтому-то рискнем высказать предположение, что поршневская реконструкция, по крайней мере, отчасти верна для поведения высших гоминид, бывших либо далекими родственниками Homo sapiens sapiens, либо его непосредственными биологическими предшественниками.
Неизбежная в 60—70-х гг. прошлого века путаница с предками современного человека привела к тому, что Поршнев искал следы глоттогенеза в памятниках деятельности именно того биологического вида, который к человеку не имеет ни малейшего отношения. Но не это для нас важно. Ошибался ли он с суггестией или нет, но именно исходя из гипотезы о суггестии Поршнев предположил, что первоначально не слова обозначали вещи, но наоборот, вещи стали означающими для некоего недифференцированного комплекса звуков, долженствующего через достаточно продолжительное время стать словами:
Слова еще не обозначали вещей, когда вещи были привлечены для обозначения слов, а именно для их дифференцирования. Нужно думать, что потребность в различении звуковых суггестивных комплексов — обособление таких, на которые *не надо» отвечать требуемым действием, от тех, на которые «все-таки надо* отвечать, — с некоторой поры более или менее обгоняла наличные речевые средства. Для умножения числа этих внутренне аморфных н диффузных звуковых комплексов надо было бы создавать все новые тормозные фонологические оппозиции или новые сочетания из уже наличных комплексов, а возможности к тому были крайне бедными. Неограниченные языковые средства возникнут только много позже — с появлением синтаксиса (синтагматики, парадигматики). Однако гораздо раньше было использовано другое средство: если один и тот же звук («слово») сопровождается двумя явно различными движениями говорящего, т. е. двумя его отчетливо дифференцируемыми адресатом действиями, это уже два разных слова. Но подавляющая часть действий предметна, т. е. действия производятся с теми или иными предметами: действия нельзя смешивать между собой именно благодаря тому, что отчетливо различны веши, объекты манипулирования или оперирования. Так-то вот веши и втерлись в слова!1
Если бы поршневская реконструкция поведения предков Homo sapiens sapiens не вызывала сомнений, то следовало бы признать, что эти рассуждения логичны. Но сомнителен, как мы видели, отправной пункт рассуждений Б.Ф. Поршнева. Поэтому-то его мысль порождает множество вопросов.
Во-первых, с какой стати и с каких именно «некоторых пор» потребность «в различении звуковых суггестивных комплексов» начала вдруг «обгонять наличные речевые средства»? И что это за «если» («если один и тот же звук...»)? А «если» он не сопровождался «двумя различными движениями говорящего»? Что же, история остановилась бы? Но она, как известно, не остановилась. Однако из этого вовсе не следует, что кроманьонцы постоянно сопровождали все звуки, ими испускаемые, разными движениями. Во-вторых, Б.Ф. Поршнев почему-то был уверен, что вещи, «объекты манипулирования или оперирования», отчетливо различались между собой. Напротив — как мы увидим во втором разделе этой главы, из особенностей палеолитического искусства, а равным образом из наблюдений над некоторыми психическими аномалиями современного человека и над онтогенезом следует, что кроманьонцы, скорее всего, были неспособны устанавливать различие и сходство стимулов так, как это делает современный чело-
’ Там же. С. 415.
век. Здесь на память опять приходит известный нам уже археолог, тот самый, что переносит классифицирующие особенности своего мышления на неандертальца. Только на сей раз этим вдумчивым археологом оказался сам Поршнев.
К слову, не один только Поршнев считал, что историю имеют не только идеи, но и само человеческое мышление. Американский исследователь Джулиан Джейнс опубликовал свою книгу «The Origin of Consciousness in the Breakdown of the Bicameral Mind»[82] на два года позже книги Поршнева. Как и Поршнев. Джейнс был убежден, что архитектоника нервных центров человека сложилась только в процессе эволюции уже самого вида Homo sapiens sapiens. Но в отличие от Поршнева отправная точка рассуждений Джейнса — функциональная асимметрия мозга.
Джейнс предложил следующую (надо заметить, весьма незамысловатую) схему глоттогенеза: отметив, что численность обезьяньих стай ограничена и составляющие ее особи могут непосредственно слышать и видеть друг друга, он экстраполировал то же качество на первые человеческие группы. Но когда численность группы увеличивается, коммуникация становится опосредованной. Соответственно, коллективные действия в таких больших группах надо прогнозировать и кодировать (в речевых знаках). Так, по Джейнсу и возникает язык[83]. Туг можно возразить, что численность первоначальных человеческих коллективов если и превышала численность обезьяньих сообществ, то совсем ненамного, и этот аргумент, соответственно, не работает.
Джейнс был по профессии нейрофизиологом, и потому нет ничего удивительного в том, что в своем исследовании он обратился к данным нейрофизиологии и патопсихологии. Поршнев тоже считал, что «психически больные люди — это неизбежное.
по законам генетики, воспроизведение в определенном маленьком пропейте человеческих особей отдельных черт предкового вида — палеоантропов*[84]. Именно данные патопсихологии и нейрофизиологии привели Дж. Джейнса к выводу о том, что у человека без рефлексии «припоминание» приказа происходит в форме слуховой галлюцинации: шизофреники слышат «голоса», приказывающие им сделать нечто, как бы «извне» навязывающие им определенные решения или действия.
Джейнс отметил, что и у современного человека патологические явления нарастают в моменты принятия решения. Сплошь и рядом возникают ситуации, когда человек не может совершить рациональный выбор и полагается на подсказки извне... или изнутри самого себя. Вот тут-то и начинают звучать «голоса*. А дальше Джейнс обращает внимание на уже хорошо известное нам обстоятельство — речевые зоны у современного человека локализованы в левом полушарии мозга, но почему-то не в правом. Вот эту странность вместе с теми голосами, которые слышат психически больные люди, Джулиан Джейнс и считает реликтом «бикамерно- го мышления». Оно состояло из двух частей: одна была представлена голосами-командами, другая — слушала и исполняла полученные указания.
Тут надо бы отметить, что сам по себе факт распространения галлюцинаций среди носителей архаичных и/или традиционных культур отмечался неоднократно и, вероятно играл очень значительную роль в формировании образов фольклора — во всяком случае, более значительную, чем считалось ранее. Так. согласно наблюдениям М.П. Чередниковой, «жертвы контакта с нечистой силой» действительно «видят» ее:
...речь идет о поверье, согласно которому сильные аффективные переживания после смерти кого-либо из близких притягивают нечистую силу. Между тем в большинстве былнчек об Огненном Змее подробно описывается состояние человека, не находящего в себе силы с такими переживаниями справиться. Его поведение настолько отличается от обычного состояния, что обращает на себя внимание окружающих. Обобщенно о таком состоянии говорят, что человек «сохнет» (имеется в виду погруженность в мир внутренних трагических переживаний). Тоскующий по умершему отдаляется от близких, ждет приближения вечера и ночи. В сумерках перед ним возникают зрительные образы и слышатся голоса'.
По Джейнсу, центр артикулированной речи у древнего человека находился в левом полушарии, а правое было полностью зарезервировано для звуковых команд-галлюцинаций — неартикули- рованных и не связанных с двигательными путями. Такие команды-галлюцинации передаются по комиссуре[85], соединяющей полушария. У человека она уже, чем у других млекопитающих, для того чтобы сделать императивное воздействие более концентрированным.
Получается, что галлюцинаторно-звуковой комплекс исполнял интегрирующую роль сознания. «Настоящее» же сознание может появиться только в богатой символической среде с устоявшимся метафорическим языком. «...Сознание есть работа лексической метафоры», — заключает Джулиан Джейнс[86].
Цивилизация расширяет размеры человеческих сообществ далеко за пределы непосредственных коммуникаций. А письменность, с точки зрения Джейнса, — это и есть способ знакового контроля за повелением индивида в обществе, которое является естественной (и единственной) средой обитания человека. В последнем утверждении позиция Джейнса полностью совпадает с позицией Поршнева.
Таким образом, Джейнс реконструировал уже хорошо знакомую нам суггестию — правда, суггестию уже сугубо человеческую и перенесенную «извне» вовнутрь мышления индивида. Это лишний раз позволяет задуматься над поршневской реконструкцией ранних фаз генезиса речи и мышления. Но необходимо также заметить, что Поршнев говорил о внешней команде в самом начале эволюции человеческого мышления, а у Джейнса «внутренняя» суггестия отрывается от человечества верхнего палеолита и перемещается во времена куда более поздние.
Но и поздняя суггестия, реконструированная Джейнсом, как и поршневская ранняя, была реализацией связки «команда —> исполнение». И у Джейнса, и у Поршнева, реконструкция суггестии остается чисто умозрительной и фактически не опирается ни на какие документальные данные (впрочем, трудно даже представить, какие именно документы могли бы послужить доказательством в этом случае).
Столь подробно на гипотезах Б.Ф. Поршнева и Дж. Джейнса я остановился только для того, чтобы ясно увидеть их противоречия. И говорят они только об одном: мышление кроманьонца несводимо к одной суггестии. Забегая вперёд, отметим, что тут реконструируется нечто иное: период господства первобытной аффективной, а затем автономной речи, неплохо изученной в нормальном и патологическом онтогенезе.
Что касается интердикции и суггестии, то они перемещаются в глубокую древность, в мир вымерших высших гоминид и, вероятно, полностью «отрываются» от вида Homo sapiens sapiens, подобно первобытному промискуитету.

Однако, как мы увидим ниже, суггестия действительно незримо присутствовала в процессе первоначального означения звуками вещей, но её нельзя отрывать от знаков, которые, вероятно, и являются корневым элементом человеческих речи и мышления.
<< | >>
Источник: Куцевков П.А.. Психология первобытного и традиционного искусства. - М. Прогресс-Традиция. - 232 с.. 2007

Еще по теме Моторика рисунка:

  1. 7. РАБОТА ПО РАЗВИТИЮ МОТОРИКИ
  2. Моторика в детском возрасте
  3. 16.2. Методы исследования моторики
  4. Лифтинг и причины половых различий в моторике
  5. Сложные движения и моторика в нестандартных ситуациях
  6. 4.4. Функциональные нарушения тонуса и моторики полых органов брюшной полости
  7. Моторика у взрослых: тремор, сила, дифференцированность, мышечного напряжения, волевое усилие
  8. 19. ОПРЕДЕЛЕНИЯ ТЕРМИНА «ВОЗРАСТ»
  9. 3.3 Решение задачи Коши
  10. Колеса и шины
  11. Лестница, человек, представление
  12. 20. ТИПЫ ДЕТСКИХ ВОЗРАСТОВ
  13. 3.3.2. Спектральные исследования реакционной системы и ее отдельных компонентов (белого фосфора, AlBr^ и продукта реакции).
  14. Тема 1. ВВЕДЕНИЕ ВО ВНЕШНЕЭКОНОМИЧЕСКУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ (ВЭД)