загрузка...

Меты на скалах


Как установила Л.И. Божович, одной из первоначальных органических потребностей ребенка является «потребность в новых впечатлениях*. Удовлетворение этой потребности у детей сначала вызывает ускорение развития (так же как удовлетворение других органических потребностей), а затем «начинает сопровождаться ярко выраженными положительными эмоциями».
Это значит, что «движущей силой развития выступает не слабость [ребенка] перед окружающей средой, не стремление лишь приспособиться к ней, а, напротив, стремление познать действительность и овладеть ею». Больше того: «потребность в новых впечатлениях становится как бы ненасыщаемой: чем больше ребенок получает впечатлений, тем в большей степени у него проявляются реакция сосредоточения и положительные эмоции».
Л.И. Божович пишет:
...эмоциональные переживания связаны с поиском удовлетворения потребности и с самим процессом ее удовлетворения. Стремясь продолжить, оживить Или усилить эти переживания, ребенок (да и взрослый человек) начинает либо совершенствовать прелмет ее удовлетворения, либо искать новые способы этого удовлетворения.
По существу именно здесь возникает качественно новая форма потребности (ее психическая форма), когла человека побуждает к действию не нужда в чем-либо, не нелостаток, а стремление к новому переживанию — к овладению, к достижению. Так, в процессе удовлетворения почти любой первичной органической потребности у человека возникает новая психическая ее форма[107].
Для нас это очень ценное наблюдение. Если Л.И. Божович права, то одной из причин создания изображений могла быть их способность служить удовлетворению первичной органической потребности в новых впечатлениях. Воспроизводя на скальной поверхности животное, ушедшее от преследования, кроманьонец снова и снова воспроизводил то «новое впечатление», что он получил во время охоты. И вполне вероятно, что эмоциональные охотничьи стрессы давали мощный толчок к эволюции первобытного мышления, а изображения были средством снова и снова воспроизводить эти переживания и, таким образом, совершенствовать свой мыслительный аппарат.
Но удовлетворение потребности в новых впечатлениях (те. компенсаторная функция изображений) всё же остаётся только фоном, на котором разворачивалась захватывающая драма становления человечества. Главной ¦задачей», стоявшей перед кроманьонцем на протяжении всего верхнего палеолита, было освоение языка и речи. И вероятно, мы не очень ошибёмся, если предположим, что именно тонкое соотношение речи и мышления в палеолите и составляло структуру первоначальной потребности в новых впечатлениях в палеолите.
Вернемся на некоторое время к предыдущему разделу. Во-первых, мы установили с довольно высокой долей вероятности. что вторжение второй сигнальной системы (речи) в мышление первобытного человека приводило к торможению, чреватому галлюцинациями.
Во-вторых, не вызывает сомнений, что первобытный человек обладал мощнейшим источником зрительных галлюцинаций - ведь его память хранила куда более яркие воспоминания, чем наша: вместо «образа» современного человека перед «мысленным взором» кроманьонца стоял эйдетический фантом, не поддающийся вербальным перешифровкам.
У современного человека галлюцинации возникают под воздействием сенсорного голода и раздражителей, перегружающих деятельность внешних и внутренних анализаторов. Но. согласно современным представлениям, на роль основного галлюциногенного фактора претендует всё же именно наличие тормозного состояния в коре головного мозга:
Основой для этой теории послужили высказывания И.П. Павлова о том, что галлюцинации возникают при наличии гипнотической парадоксальной фазы. Действительно, ряд клинических фактов говорит о наличии тормозного состояния в коре больных. Выявилось, что галлюцинаторные образы усиливаются при засыпании и в момент пробуждения; с другой стороны, прием таких стимулирующих лекарств, как кофеин, фенамин, ослабляет галлюцинирование, в то же время прием тормозящих, например брома, активизирует галлюцинаторный процесс1.
Как мы уже установили, торможение было неизбежным, единственно возможным результатом вторжения речи в первую сигнальную систему кроманьонца. Но представим себе суровый пейзаж ледниковой Европы: совершенно же очевидно, что особь, погруженная в галлюциногенный ступор, была бы обречена на неминуемую и немедленную гибель, если бы не было механизма, выводившего ее из этого состояния. Создание изображений, возможно, и было частью механизма, растормаживавшего древнего человека. Причём дополнительным толчком к проецированию видений на скальную поверхность был естественный рельеф камня — в палеолитическом искусстве довольно нередки изображения, когда естественный контур только подправлялся человеческой рукой.
Кроманьонец был, вероятно, точно так же подвержен «обманам зрения», как и современный человек. Нелишним туг будет пояснить, что обманы зрения — не галлюцинации. Если галлюцинация может вообще не иметь внешней привязки, то обман зрения всегда связан с каким-либо конкретным предметом — например. вместо вешалки с висящими на ней пальто и шляпой человек видит фигуру, одетую в пальто и шляпу. Показательно, между прочим, что и обманы зрения связаны с торможением: они чаще всего возникают в момент засыпания.
Теперь попытаемся представить, что могло последовать за «снятием* галлюцинации. Несомненно, что акт «расторможения» был сопряжен с положительными эмоциями. Вот тут-то и начинается самое интересное: снова и снова воспроизводя один и тот же рисунок, древний человек снова и снова воспроизводил одни и те же позитивные переживания. Это навязчивое воспроизведение одного и того же объекта было персеверацией, туг и там проступающей в патологии наших современников. Так, возможно, и удовлетворялась потребность в новых впечатлениях, ставшая, вероятно, дополнительным фактором, ускорявшим эволюцию новорожденного вида.
Потребность в новых впечатлениях, несомненно, — уже человеческий элемент первобытной изобразительной деятельности. Что касается другой предполагаемой функции изображений, то она равно связана и с животным прошлым, и с человеческим будущим.
В разных частях ойкумены, от Европы до Индии и Австралии, обнаружено несколько артефактов, поразительно схожих между собой, но относящихся к разным временам. Это чашевидные углубления в камне из пещеры Ла-Ферраси во Франции, с реки Муррей в Южной Австралии и из штата Мадхья-Прадеш в Индии. Кстати, последний памятник датируется чуть ли ни ашельскпм временем (300-200 тыс. лет назад). В двух случаях (Ла-Ферраси и р. Муррей) чашевидные углубления сочетаются с крайне грубыми петроглифами, изображающими животных.
Вероятно, к глубокой древности восходят и отпечатки рук на скальной поверхности. Причем, этот тип изображений оказался удивительно живучим, — он встречается в разных частях света и относится к самым разным временам[108].
Эти артефакты трудно привязать со всей определенностью именно кроманьонцу. Дело в том, что неоспоримым признаком авторства Нити sapiens sapiens служит только наличие изображения. Ни чашевидные углубления в камне, ни отпечатки ладони на скальной поверхности, строго говоря, изображениями ещё не являются, и могли быть оставлены кем угодно. Между прочим, это косвенно свидетельствует в пользу предположения об отсутствии существенной поведенческой разницы между палеоантропами и ранними неоантропами.
Теперь вернемся назад, к высказанному чуть выше предположению относительно существования дополнительных факторов, ограничивающих плотность заселения неоантропами ледниковой Европы. Тут напрашивается следующее умозаключение: ранние человеческие группы избегали и неандертальцев, и себе подобных, перенося на них свое отношение к Homo sapiens neanderthalensis[109]. Сначала человеческие и неандертальские группы, а потом и только человеческие взаимно «отталкивались» друг от друга подобно тому, как отталкиваются одинаковые полюса магнита.
Попробуем пояснить эту мысль: между группами неандертальцев и кроманьонцев, как и между группами самих кроманьонцев, необходимым образом должны были образовываться весьма обширные в тенденции зоны «ничейной земли», что неизбежно сокращало размеры пригодной для заселения территории. Следовательно, к палеолитическому населению Европы применима формула «минимум населения на максимуме пространства». И отсутствие контактов между палеоантропом и кроманьонцем давно было отмечено археологами:
...на протяжении длительного времени (по некоторым данным, до 10 тыс. лет) поздние формы неандертальцев сосуществовали с группами современных людей. Сторонники этой гипотезы связывают с поздними неандертальцами «архаические» индустрии верхнего палеолита, известные в разных областях Европы: шательперрон во Франции, селет в Центральной Европе, индустрии стрелецкого типа в районе Костенок на Дону. Одновременно в тех же районах были распространены и индустрии ориньякского типа, предположительно связываемые с Homo sapiens sapiens. Продолжительное сосуществование на одних и тех же территориях двух различных человеческих популяций (разнящихся на уровне вида) и двух качественно различных типов материальной кулыуры - один из наиболее загадочных феноменов в первобытной истории. При этом следует иметь в виду, что эти популяции имели в своем распоряжении качественно различные системы коммуникации. Анатомические особенности верхних дыхательных путей позволяли уже архаическому сапиенсу (кроманьонскому человеку) артикулировать звуки, практически адекватные современной человеческой речи. По-видимому, неограниченные возможности, содержащиеся в вербальной коммуникации, присущие Homo sapiens sapiens, привели в конечном итоге к вытеснению неандертальцев с исторической арены. Длительный процесс сосуществования, по-видимому, не сопровождался сколько-нибудь значительными «межвидовыми» конфликтами: плотность населения была небольшой, а пищевые ресурсы - достаточными для нормального воспроизведения обеих популяций[110].
Если отбросить рассуждения относительно «неограниченных возможностей вербальной коммуникации* (они-то. как мы видели, находились на протяжении всего верхнего палеолита в зачаточном состоянии), то выстраивается достаточно ясная картина: оба вида «избегали» друг друга. Можно предположить, что существовало средство, позволявшее свести к минимуму даже саму возможность возникновения какого-либо контакта.
Тут, кстати, надо уточнить высказывание П. Долуханова относительно отсутствия межвидового конфликта. Конфликт-то был, но было и нечто такое, что препятствовало переводу его в кровавую фазу. Не вызывает также сомнений, что в ходе сосуществования двух внешне схожих, но биологически совершенно разных видов Homo sapiens в одном биогеоценозе всякий контакт между ними неизбежно должен быть блокирован. Относится это прежде всего к мужской части разрозненных групп неоантропов.
Это была депривация — лишение организма нормальных раздражителей из внешней среды и/или возможности нормальной реакции на них. В природе такие случаи бесконечно редки; в лабораторных условиях неврозы, которые являются неизбежным следствием депривации, гибельны для животных. Депривация и порождала тот самый сенсорный голод, который мог приводить к появлению галлюцинаций, в свою очередь порождавших изображения. И очень возможно, что именно изображения и были тем средством, которое препятствовало контакту и, соответственно, предотвращало прямые межвидовые (а также и внутривидовые) столкновения.
Тут мы подошли, вероятно, к ключевому для нас пункту, позволяющему предположить, что было первоначальным толчком для возникновения самого механизма создания изображений, уже существовавшего по крайней мере 70 тыс. лет назад[111]. Все попытки дать сколько-нибудь удовлетворительное культурологическое объяснение тем артефактам, о которых мы говорили выше (чашевидным углублениям и отпечаткам рук на скалах), успехом, увы. не увенчались; причем речь идет не только о палеолите, но о современной практике, сохранившейся, к примеру, у аборигенов Австралии.
Во всех этнографически зафиксированных случаях наложения отпечатка ладони на скальную поверхность проступает одно и то же назначение подобных отпечатков: наложение руки на скальную поверхность «метит* ее1. Поскольку большую часть информации человек получает зрительно, то и использует он не запах, как собака или кошка, а краску. Но смысл этих отпечатков тот же, что кошачьих отметин: «Нельзя! Территория занята»!
Большинство специалистов, занятых изучением первобытного искусства, отмечало, что оно было средством коммуникации, но при этом забывали объяснить, как именно осуществлялась эта коммуникация и каков был ее механизм. И если наше предположение относительно использования изображений как мет верно, то процесс размечивания и был той самой коммуникацией, только не «позитивной», а «негативной». Меты были призваны не «притягивать» тех, кто их видел, но, напротив, «вытеснять» чужаков за пределы размеченной территории. И в этом палеолитические изображения были ещё полностью идентичны метам животных.
Другое дело, что способ «мечения» не имеет аналогий в животном мире и знаменует собой появление живых существ, принципиально отличных от всех прочих. Причем именно изображение, похоже, является тем рубежом, который действительно отделяет человека от его родичей: ведь какие бы признаки «символического поведения» ни обнаруживали приматы, они, во-первых, не создают фигуративных изображений и, во-вторых, среди этих рисунков нет ни одного, не спровоцированного человеком.
Косвенное подтверждение того, что по крайней мере часть изображений предназначалась именно для размечивания территории, имеется в старейшем европейском местонахождении палеолитического искусства — в пещере Шове. Там грубые первоначальные рисунки были нанесены поверх медвежьих 1риффад. Выходит, что меты на скалах предназначались не только для неандертальцев и других людей, но и для некоторых видов животных. Кстати, это может объяснить, откуда вообще взялась способность метить территорию.
Часть палеолитических изображений имела несколько иной смысл. Как известно, к числу палеолитических артефактов, распространенных на огромной территории от Западной Европы до Ангары, принадлежат и так называемые «палеолитические венеры».
На первый взгляд эти изображения выпадают из всей массы палеолитического искусства. Дело в том, что в палеолите человек изображался довольно редко. Если учитывать только натуралистические изображения, то, по сильно устаревшим уже данным А. Леруа-Гурана (тем не менее верно отражающим тенденцию), во Франко-Кантабрийской области на 1794 изображения приходится только 118 человеческих фигур (менее 10 %). В палеолитическом же искусстве всей Евразии явно преобладают изображения женщин: на 155 палеолитических венер приходится только 2 статуэтки, изображающие мужчин.
Но статистика эта может быть трактована иначе: изображений человека действительно мало по сравнению с изображениями всех вообще видов животных. Но только до тех пор, пока мы, современные люди, продолжаем проводить резкую грань между человеком и животным. Однако трудно допустить, что кроманьонцы придерживались на этот предмет нашей точки зрения.
Представители архаичных обществ до сих пор больше склонны проводить четкое различие между собой и соседними группами, чем между собой и животными. И потому мы вполне правомерно можем предположить, что человеческие изображения следует поместить в общий ряд изображений прочих видов. Тогда получится, что человеческих изображений примерно столько же, сколько северных оленей, горных козлов и мамонтов.
В популярной литературе венеры описываются в выражениях, не оставляющих ни малейших сомнений в том, что все они совершенно одинаковы. Но это не соответствует действительности: палеолитические женские фигурки весьма разнообразны, как по материалу и технике исполнения (камень, кость, даже керамика), так и по формальным признакам.
Часть венер изображает существ с характерными физическими признаками, позволяющими уверенно выделить их в достаточно компактную группу. Признаки эти таковы: сутуловатая осанка, отсутствие затылочного выступа с характерной посадкой головы, приземистые, нарочито тяжеловесные пропорции. Сразу же следует отбросить предположение, что это стилизация: до конца мадлена, если не до начала мезолита, ни о какой стилизации не может быть и речи. Кроманьонцы изображали именно то. что они видели, причем (возможно, не только из-за эйдетической памяти, но и в силу особенностей строения своего мозга) с точностью, впоследствии просто недостижимой. И если исходить из традиционной точки зрения на палеолитические венеры, то совершенно непонятно, чего ради первобытный человек, поразительно точный даже в мельчайших деталях изображений животных, усиленно стилизовал женские фигуры. Ведь очевидно же, что на столь раннем этапе существования человека (да и не человека еще в полном смысле слова) ни о каких «вольностях» в искусстве не могло быть и речи.
Попробуем проанализировать эти памятники, исходя именно из того, что их особенности ни с какой стилизацией не связаны. В полной мере только что описанные черты характерны для венер, найденных на стоянках Восточной и Центральной Европы. Наиболее характерна в этом отношении, возможно, самая ранняя европейская палеолитическая венера из Виллендорфа (Австрия). К ней примыкают венеры со стоянок Чехии и Моравии (Пржедмости и Долне-Вестонице) и статуэтки из Костенок, Гагарина и Авдеева. К этим памятникам близки экземпляры из Западной Европы, в основном обнаруженные во Франции и Италии.
Однако некоторые венеры имеют пусть и не детальное, но все же довольно точное изображение черт лица. К их числу принадлежат женская головка из Долне-Вестонице в Чехии, из Брассемпуи во Франции и фигурки с сибирской стоянки Мальта. Сибирские образцы тяготеют к финальной фазе верхнего палеолита (хотя полностью не исключено, что они датируются тем же периодом, что и европейские фигурки). Иными словами, это странные памятники, плохо поддающиеся интерпретации.

Но все встанет на свои места, если предположить, что часть венер изображает особей иного биологического вида, тех, кто в Европе окружал ранних неоантропов: Homo sapiens neanderthalensis. Но те венеры, что имеют изображения черт лица, изображают уже представителей своего вида из других групп, на которых было перенесено отношение к неандертальцам. Соответственно, они воспринимались так же точно, как другие виды животных.
Кстати, и туг, возможно, не обошлось без галлюцинаций. Вспомним, что всякие сексуальные контакты с представителями иного вида и/или иных групп особей своего же собственного вида должны были блокироваться (до сих пор сохранился след этого явления в виде эндогамии). А такие «запреты* неизбежно вели к депривации, порождавшей корковое торможение и, соответственно, — галлюцинации. Следовательно, палеолитические венеры полностью вписываются в контекст палеолитического искусства.
Сравнительный анализ современного мышления в онтогенезе и патологии с образным мышлением человека эпохи палеолита показывает, что палеолитическое искусство было не просто частью первобытного мышления — оно в известном смысле и было самим первобытным мышлением, будучи в равной мере начатками и изобразительного искусства, и пиктографии, т. е., по сути дела, письменности, поскольку содержало элементы и последующих эмоциональных образов, и письменных знаков, в принципе лишенных эмоциональной окраски.
На том уровне знаний и о палеолите, и о психологии современного человека, ‘по существует сейчас, в начале XXI в., можно с достаточно высокой долей вероятности говорить о двух по крайней мере функциях палеолитического искусства.
Во-первых, это компенсаторная функция: удовлетворяя потребность в новых впечатлениях, изображения эпохи палеолита способствовали ускоренной эволюции вида. Во-вторых, на протяжении десятков тысячелетий палеолитические живопись и петроглифы оставались не более чем отметинами животных, сделанными человеческим способом. И только в мезолите и неолите они действительно начнут обретать смысл, оторванный от физиологической нужды пометить место своего пребывания. Следы станут знаками, а на смену «аффекту» придёт понимание.

НЕОЛИТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ и переход
К ТРАДИЦИОННОМУ ОБЩЕСТВУ
гт
ъgt;

Если изображение изначально так или иначе было связано со «словом» в широком смысле, то правомерным будет предположение о том, что первобытный натурализм исчезает только тогда, когда речь и мышление становятся примерно такими, как у современного человека. Иными словами, это тот самый момент, когда, по меткому замечанию Ю.В. Громыко, происходит «вторичный запуск процесса происхождения языка».
И действительно — начиная с мезолита, человечество нигде и никогда не то что не воспроизводило «натуру» с тщательностью кроманьонца, но даже и не пыталось сделать это.
И уже в неолите всякая связь с натурой нередко утрачивается полностью. Тем не менее мышление человек мезолита и неолита не было еще полностью идентично современному'.
Мезолит следует рассматривать как первую, но вовсе не обязательную фазу неолитического цикла истории. Дело в том, что в некоторых местах на этот период, промежуточный между палеолитом и неолитом, вообще не остается времени: в Палестине первые земледельческие культуры появляются уже в VIII тысячелетии до н. эпрактически минуя мезолитическую стадию.
В Европе переход к мезолиту сопровождался катастрофой. Таяние ледника привело к резкому изменению окружающей среды. что, возможно, подстегнуло прогресс[112]. В Южной Азии, в Африке и в Австралии ничего подобного не было. Там переход от финальных фаз верхнего палеолита к мезолиту прослеживается не столь отчетливо. За 12 тысяч лет культуры аборигенов Южной Африки (бушменов) и Австралии, где не было резких климатических изменений, так и не вышли за пределы мезолитической каменной индустрии — прогресс шел в этих частях света очень медленно. Но поступательное движение все равно было и там, и о нем говорят стилистические изменения в наскальном искусстве. Их скорость несопоставима со стагнацией палеолитического искусства.
Что касается аборигенов Южной Африки — бушменов, — то они, похоже, являются прямыми наследниками палеолитического человечества. Их языки содержат щелкающие звуки, нигде больше не встречающиеся, и относятся к так называемой койсанской группе, не имеющей родственников среди прочих мировых языков. Антропологически бушмены сильно отличаются не только от населения Европы, Азии и Америки, но и от остальных африканских народов — у них более светлая кожа и узкий нос. Для жен- щин-бушменов характерна стеатопигия — избыточное отложение жира на ягодицах, а для мужчин — особое строение половых органов. Огличия проявляются и в митохондриальной ДНК: у бушменов в этом фрагменте есть мутация, появившаяся одной из первых после возникновения человека как вида:
В Y-хромосоме у некоторых бушменов также присутствует древняя мутация, не встречающаяся ни у кого из обследованных людей в других частях света, но найденная у обезьян. Мутация в этом фрагменте ДНК возникла, вероятно, еше до разделения предковых линий человека и шимпанзе (5-7 млн. лет назад) и непрерывно поддерживалась в части популяции предков и человека, и шимпанзе. Возможно, сохранение этой мутации только у бушменов указывает на то, что их предки в определенный момент истории человечества были более многочисленными, чем предки всех остальных ныне живущих людей, и заселяли значительную часть африканского континента. На это указывают и результаты исследования костных останков людей в Африке — они сходны по типу с современными представителями койсанской группы1.
Именно это обстоятельство заставляет особенно внимательно и бережно относиться к бушменскому наследию в наскальном искусстве. Только эта группа людей с момента возникновения нового вида постоянно жила в своем естественном природном окружении, а их культура беспрерывно эволюционировала на протяже- нин по меньшей мере полугора сотен тысячелетий. Поэтому только бушменское искусство является единственным продолжением палеолитического искусства, когда одна и та же группа людей продолжала создавать наскальные изображения на одном и том же месте на протяжении 60—40 тыс. лет.
И тем более показательно, что бушмены поражены той же «детской амнезией», что и все остальное человечество: уже ничто даже в этих предельно архаичных культурах, близких к культурах« европейского мезолита, но сохранившихся почти до наших дней, не может быть связано с палеолитическим младенчеством человека.
Все страны Южной Африки к югу от Замбези — Намибия, Ботсвана, Зимбабве и ЮАР — насыщены памятниками бушменского наскального искусства. Как это вообще очень часто случается с первобытным искусством, датировки бушменской живописи приблизительны и точно показывают лишь время, позже которого изображение не могло быть исполнено. Радиоуглеродный анализ фрагментов угля, накрытых осколками скал с живописью в Зимбабве, дал следующие даты: около 8500 г. до н. э.; 7500 г. до н. э.; 3000 г. до н. э.; между 3000 и 2000 гг до н. э. По мнению английского археолога Питера Герлейка, есть некоторая вероятность, что самые древние наскальные рисунки в Зимбабве были созданы 30 тыс. лет назад, а самые поздние — тысячу лет назад[113]. Наиболее же вероятная дата появления большинства наскальных изображений в Зимбабве, как считает П. Герлейк, — временной отрезок между десятью и двумя тысячами лет назад.
Сильная натуралистическая тенденция продолжала сохраняться вплоть до завершающей фазы существования южноафриканского наскального искусства. Однако следует помнить, что об этом явлении можно говорить только как о тенденции — и в Южной Африке наметилось движение в сторону условности, правда достаточно специфичное.
В целом наскальное искусство Южной Африки можно разделить на три больших периода. Для Первого характерны большие, до нескольких метров длиной, изображения крупных животных южноафриканской саванны — слонов и носорогов. Они очерчены толстой красной линией. Конечности часто не изображались вовсе — обозначена только линия головы и крупа. Контур не закрашивался. Эти рисунки очень похожи на изображения оринья- ка. Вероятно, к первому периоду относятся и силуэтные изображения тех же видов животных, с уже хорошо прорисованными конечностями. Контур заполнялся одним, ровно наложенным цветом.
Со Вторым периодом связана большая часть произведений южноафриканского наскального искусства. Размеры фигур резко сокращаются: изображения животных, сделанные красной, черной и коричневой краской, достигают теперь не более 30-40 см в длину Много изображений людей. Попадаются даже своеобразные пейзажи с деревьями, хижинами и человеческими фигурами между ними. Изображения очень натуралистичны, выполнены уверенной рукой зрелого художника. Заполняющая контур краска накладывается неровно, что создает светотеневой эффект и ощущение движения. Третий период в истории наскального искусства Зимбабве — время господства так называемого «проволочного стиля». Фигуры животных и людей истончаются, пропорции сильно вытягиваются. Помимо изображений людей и животных появляются зооантропоморфные изображения, чрезвычайно редкие в предшествующий период.
Точно датированных изображений в наскальном искусстве Южной Африки, как и везде, очень мало. Исключения составляют только изображения европейцев, выполненные не ранее XVII века.
В Зимбабве, в урочище Нгомокурира, есть группа разновременных, но в большинстве относящихся ко второму периоду изображений зебр, которые прямо-таки созданы для того, чтобы сравнить их со знаменитыми «китайскими лошадками» из Ляско.
На первый взгляд кажется, что зебры из Нгомокуриры и лошади из Ляско совершенно идентичны друг другу. Но при пристальном изучении выясняется, что у бушменов мера условности была значительно выше, чем у кроманьонцев. Однако черты сходства все же есть, и их не так уж мало: и в Ляско, и в Нгомокурире сначала был сделан контур, а потом была закрашена поверхность внутри него. И лошади, и зебры изображены в летящем галопе. Пойман один и тот же — правда, разделенный несколькими тысячелетиями — момент, когда животные касаются земли передними копытами. Но на этом сходство кончается; за те тысячелетия, что прошли между созданием изображений в Ляско и Нгомокурире, человек стал другим — возможно, совсем другим.
Достаточно сравнить только линии контура лошадей и зебр, чтобы увидеть настоящую пропасть, разделяющую восприятие модели бушменами и кроманьонцами. Последние дотошно следовали за каждым, почти незаметным выступом или изгибом линии крупа, но становятся несколько небрежными в изображении головы и конечностей. Но торс можно смело воспроизводить в учебнике по пластической анатомии лошади. Однако сам метод работы кроманьонца сейчас доступен разве только аугичным детям: первобытный человек не набрасывал быстрыми штрихами общий контур тела животного. Напротив, как бусины на нить, он нанизывал одну за другой отдельные — и, вероятно, совершенно конкретные — детали (может быть, именно такой метод работы приводил к искажению реальных пропорций тела лошади).
Бушмены действовали совсем иначе. Они работали не как дети, пораженные неожиданно открывшимся им зрелищем, но как профессионалы, точно знающие, как надо строить изображение. Проследим за движениями руки бушменского живописца: одна крутая дугообразная линия — и явилась линия крупа. Два резких, чуть криволинейных мазка — это грива. Голова была написана тремя основными мазками. Те же быстрые, отработанные движения — и готовы изображения ног и хвоста. Затем бушмен заполнил изнутри контур, накладывая краску то более толстым, то тонким слоем. Создается впечатление, что зебра была исполнена за считанные минуты, с виртуозностью китайских каллиграфов.
И кроманьонцы, и бушмены равно хорошо змали натуру. Они оценивали ее острым глазом охотников. Но видели оба совершенно разные вещи: мозг кроманьонца запечатлел совершенно конкретное животное, по каким-то причинам превратившееся в эйдетическое воспоминание. Бушмен же изобразил просто зебру — зебру вообще, подобную тысячам других таких же зебр.
Но начинали бушмены все-таки примерно с того же, с чего и кроманьонцы раннеориньякского времени. Поскольку изображения. датированные временем в 28—26 тыс. лет назад, сохранились на территории Намибии, предложенная Питером Герлейком дата в 30 тыс. лет не кажется столь уж фантастичной. Но в любом случае ранние крупные контурные изображения животных из Зимбабве по меньшей мере близки по времени европейскому мадлену. Если верить радиоуглеродному анализу, они не могли быть созданы позже 8500 г. до н. э.
Первые бушменские рисунки были так же конкретны, как ориньякские или североафриканские. Но, по крайней мере, уже на среднем этапе существования наскального искусства Южной Африки его создатели поднялись до обобщения.
С этого момента наскальное искусство Южной Африки уже ничем принципиально не отличается от петроглифов или пещерной живописи в любой другой части света. Это в полной мере относится к той «связи по примыканию», о которой речь уже шла выше; весьма показательна в этом отношении и группа зебр. Всего там шесть животных, изображённых в одинаковом аллюре. Возникает впечатление, что копировался наиболее ранний рисунок. Относительная датировка в этом случае не вызывает сомнений. Об абсолютной же древности изображений можно судить по их сохранности — благодаря тому, что во время сезона дождей скальная стена Нгомокуриры ежегодно превращается в водопад. Хуже всего сохранилась самая большая фигура, средняя в верхнем ряду. Лучше других — две фигуры справа и слева от нее. К тому же с течением времени охры разных цветов краснеют. Первоначальный коричневый цвет сохранили самые маленькие изображения наилучшей сохранности, а самая крупная и бледная фигура уже чисто красная.
На заключительном этапе (третий стиль) существования наскального искусства Зимбабве в нем нарастала условность. Однако вопреки тому, что общее направление эволюции было примерно таким же. как и во всем мире, детали сильно отличают бушменское искусство от живописи и петроглифов великой североафриканской пустыни. В Сахаре, например, эволюция явно шла от изображения к пиктограмме. В Южной Африке все происходило иначе. Утрата первобытного эйдетического натурализма повлекла за собой не столько линейную деформацию натуры (хоть и она тоже заметна), сколько появление фантастических зооан- тропоморфных персонажей вроде людей с головами крокодилов, странных антилополюдей на длинных паучьих лапах, человеческие фигуры неимоверной толщины (они получили название «беременных»). В отличие от Сахары, на протяжении всей своей истории испытывавшей неоднократные потрясения как природного, так и сугубо исторического характера. Южная Африка пребывала в летаргии своего райского климата. Но поступательное движение все равно было, и о нем говорят стилистические изменения в наскальном искусстве. Но происходили они за счет чистого. не испытавшего никаких внешних воздействий накопления того, что можно назвать «накоплением критической массы разума». Как мы видели, бушмены освоили обобщение, а потом научились совмещать вещи несовместимые — человека и животное. Наскальная живопись третьего периода очень напоминает бушменские мифы о Ц'агне. Из пункта А он выходит человеком, в пункт В прибывает уже антилопой, а в пункте С выясняется, что он богомол. Это странные повествования, без начала и конца, уходящие из никуда в ничто. Акт метаморфозы никак не отмечен. Но сам набор этих метаморфоз может кое-что прояснить в наскальном искусстве — для третьего периода характерно именно сочетание черт человека, антилопы и насекомого. Поэтому изображения этих странных существ можно трактовать как знамение определенной фазы в эволюции человеческого мышления — той же, что оставила следы на скалах Сибири, Центральной Азии и Северной Европы.
Собственно неолит, по выражению Тейяра де Шардена, является «самым критическим и величественным из всех периодов прошлого — периодом возникновения цивилизации»[114]. И действительно. в современных культурах можно обнаружить массу форм, восходящих к неолиту.
Прежде всего это относится к основополагающим формам хозяйственной деятельности: скотоводству, земледелию и ремеслу. Кстати, и тут не обошлось без новой волны миграции: около 10 тыс. лет назад переселенцы из Малой Азии принесли в освобо- лившуюся от ледника Европу новые навыки и технику' Численность этих мезолитических мигрантов была относительно невелика: их генетический вклад составляет у современного населения Европы не более 20 процентов[115]. Население Европы в основном оставалось тем же. что и в палеолите. При такой незначительной примеси мигрантов разница между палеолитическим и мезолитическим искусством, например в Испании, настолько велика, что это является лучшим свидетельством в пользу революции, произошедшей в мышлении первобытного человека.
Строго говоря, только с переходом к воспроизводящему хозяйству человек становится человеком в полном смысле слова. Не случайно и первые ростки цивилизации обнаруживаются немедленно вслед за переходом к земледелию. Поэтому-то роль неолита в истории человечества была, возможно, еще более величественной, чем это представлялось Тейяру. По существу, это была первая эпоха существования человека не только как биологического вида, но и как действительно мыслящего существа.
Однако, как уже говорилось выше, даже Homo sapiens sapiens мезолита и начала неолита был ещё весьма далек от современного человека. Больше того, несмотря на обилие материальных и даже прямо культурных реликтов в виде мифологических текстов, которые сохранились от неолита и, возможно, даже мезолита, эти эпохи остаются в известном смысле не менее загадочными, чем верхний палеолит. Множество непонятных вещей связано даже с памятниками традиционного искусства, созданными чуть ли не нашими современниками.
Как мы видели, патопсихология дает некоторые основания и для реконструкции особенностей мышления человека неолита, финальной фазы каменного века. В изображениях неолитического цикла заметно уже не снижение уровня обобщения, но искажение процесса обобщения (то самое «сверхобобщение» и «пустая символика», что обнаруживается в рисунках шизофреников). То же явление отчетливо проступает и в самых ранних образцах письма — египетских и китайских иероглифах (само существование которых не было бы возможно без «сверхобобщения»). В самых же архаичных мифологических текстах отчетливо проступает то же явление, что прорывается на поверхность в мышлении современных душевнобольных: связи, которыми они оперируют, не отражают реальное содержание явлений и смысловые отношения между ними.
В самом деле, в бушменских мифах о Ц’агне он предстает то богомолом, то антилопой, а то и человеком. И это не что иное, как искажение процесса обобщения, — такое же, как у больного, объединяющего вилку, стол и лопату по принципу «твердости», только в случае с бушменским мифом богомол, антилопа и человек объединены «по принципу Ц’агна». Вообще любое повествование о похождениях мифологических «культурных героев» очень напоминает рассказ душевнобольного, прояыяющего признаки искажения процесса обобщения, о приключениях яйца, ложки, ножа, тетради, пера и карандаша...
Но все же любая, даже самая фантастическая, классификация, знаменует собой новую фазу развития мышления по сравнению с той, когда никакой классификации не было вообще. Потому-то можно утверждать, что начиная с мезолита и слова, и изображения уже полностью покинули пределы только «чувств и аффектов» и все больше и больше начинают наполняться значением.
Даже меты палеолитических сообществ знаками, в строгом смысле, еще не были, поскольку оставались только «признаками, объективно присущими предметам и ситуациям». Однако первые знаки, вероятней всего, развились именно из этих самых «признаков».
Чтобы подойти к реконструкции этого процесса, напомним, что палеолитическое искусство не знает изображений, которые можно было бы трактовать в терминах межчеловеческих отношений. Только в мезолите появляются изображения военных столкновений. Они сохранились в Испанском Леванте.
Парадоксально, но именно войны были первым шагом в начавшемся движении изолированных человеческих групп навстречу друт другу. Непреодолимые перегородки между воюющими группами исчезали, поскольку даже такой негативный вид контакта, как война, предполагает существование неких отношений с другой группой, а не уход, не избегание всякого общения с ней.
И с того момента, когда люди начинают «замечать» друг друга, знаки начинают наполняться значением.
То, что мы видим на мезолитических изображениях, — уже примитивный бинарный код, и связан он именно с межчелове- ческими отношениями. Изображения боевых схваток представляют собой продолжение дихотомии «мы — они*, вероятно унаследованной ещё от межвидового конфликта между Homo sapiens sapiens и Homo sapiens neanderthalensis. Только теперь конфликт переносится исключительно в среду самих неоантропов, а меты начинают обрастать синонимами. Так образуются два устойчивых семантических поля:
«наше« —>»чистое* —> «сакральное» —> «верхнее» —> «четное»
«нх» —> «нечистое* —> «профанное* —> «нижнее» —> «нечетное*
Устойчивы только сами эти поля, но каждый их элемент может выступать в качестве пары для любого элемента из другого ряда. Так, антагонистом «мы* может служить и «нечетное*, и «асимметричное», и «нечистое*.
Это не что иное, как прямая аналогия мезолитическому искусству с его внутренне диффузными, но четко противопоставленными друг другу семантическими полями. Иными словами, на смену одной дипластии приходят теперь две, причем внутри каждой из них все элементы взаимозаменяемы. Каждый из элементов одной дипластии является антагонистом любого элемента другой. Но показательно, что тут, во-первых, уже есть не просто обобщение, но даже «сверхобобщение* и, во-вторых, наблюдаются некие начала классификации — «некие* потому, что сейчас аналогию именно такому мыслительному процессу, когда все вещи каждой из двух групп объединяются в некое аморфное «сверхобобщённое* целое, можно найти только у людей, больных шизофренией.
Кстати, тут обращает на себя внимание еще одно обстоятельство: оппозиция «мы—они* приобретает значение изначального элемента культуры, для нее важнейшего и имманентно ей присущего. Одновременно это и первая в человеческой истории схематическая форма. Ю.В Громыко считает, что «создание схематических форм для мышления и восприятия яыяется, возможно, одним из наиболее важных продуктов всей всемирной истории и наиболее чётко выделяемых и просматриваемых процессов развития мышления и деятельности»'.
Если это так, то можно сделать весьма неутешительный вывод: поскольку само мышление, в известном смысле, начинается с дихотомии «мы—они», то конфликты с себе подобными глубочайшим образом укоренены в человеческой природе, и «снятие» их означало бы не что иное, как уничтожение самой этой природы. Впрочем, тут мы уже очень сильно отклоняемся от нашей темы...
Создается впечатление, что с переходом к мезолиту' галлюцинации все еще продолжали занимать в человеческом мышлении то место, что теперь занимает внутренний образ. И если прав Дж. Джейнс, то очень еще не скоро ее место прочно займут полностью управляемые мышлением и речью, упорядоченные культурой и традицией мысленные «картинки» современного человека. Причем именно поздний, по сравнению с палеолитом, материал искусства и мифологии, восходящих к неолиту и эпохе металла, убеждает в том, что уже хорошо знакомые нам эйдетические образы и были основами этих галлюцинаций.
<< | >>
Источник: Куцевков П.А.. Психология первобытного и традиционного искусства. - М. Прогресс-Традиция. - 232 с.. 2007

Еще по теме Меты на скалах:

  1. ЖИВОТНЫЕ НА СКАЛАХ
  2. Способность к изменению знака
  3. ЗЕМЛЯ И НЕБО
  4. 7.2. Теория личности в деятельностном подходе к анализу и объяснению психических явлений А. Н. Леонтьев Теория развития личности в человеческой деятельности
  5. ЗАБОТА О МЕРТВЫХ
  6. КУЛЬТУРА БРОНЗЫ В ПРИДУНАВЬЕ И СЕВЕРНОЙ ИТАЛИИ
  7. ИМПЕРИЯ МАУРЬЕВ В Ш - П ВВ. ДО Н. Э. ИМПЕРИЯ МАУРЬЕВ ПРИ АШОКЕ
  8. ПОЗДНЕМИНОЙСКИЙ ПЕРИОД (XVI—XII DB. ДО Н. 8.)
  9. Высадка на берег на коллективном спассредстве
  10. Глава V. Мифология
  11. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ВЛАСТЬ
  12. КУЛЬТУРА УРАРТОВ. РЕЛИГИЯ
  13. НАЧАЛО УПАДКА ДРЕВНЕГОЦАРСТВА
  14. НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА
  15. ЛИТЕРАТУРА
  16. Глава VI. Нумидия