загрузка...

Культура, орудия и труд


Как уже говорилось во «Введении», в мире палеоантропов отмечено множество странностей, с одной стороны, явно не согласующихся с представлением о них как о просто высших приматах, с друтой — еще не составляющих комплекса черт, согласующихся с понятием «культура» (употребление огня, погребения, обработанные клыки животных, куски охры и кристаллы, с какой-то целью принесенные на стоянки). К числу тех же странностей можно смело причислить каменные плиты с чашевидными углублениями, обнаруженные в индийском штате Мадхья-Прадеш, в пещере Ла-Ферраси во Франции и на р. Муррей в Австралии. Весьма показательно, что на авторство первого из этих двух памятников могут претендовать архантроп и (менее вероятно) палеоантроп, второго — и палеоантроп, и Homo sapiens sapiens, третьего — только Homo sapiens sapiens.
Выходит, что подобные объекты, связанные с человеком верхнего палеолита, отличаются от «странностей» сосуществовавших с ним в Европе неандертальцев и даже более архаичных высших гоминид не столько качественно, сколько количественно.
Наличие «переходных» и практически идентичных друг другу артефактов у архантропов, поздних палеоантропов и ранних неоантропов свидетельствует о том, что поведение всех этих биологических видов, в общем, различалось не очень сильно. Но если разговоры о «культуре* питекантропов или неандертальцев следует игнорировать подобно сообщениям об изобретении вечного двигателя, то с кроманьонцами дело обстоит гораздо сложнее. Ведь у них явно было то, что впоследствии, несомненно, было культурой — изображения.
Получается, что все «странности* архаичных неоантропов одновременно и культура, и не-культура, т. е. нечто совершенно невразумительное. Чтобы хотя бы наметить выход из этого логического тупика, я предлагаю в качестве рабочей гипотезы рассмотреть такую возможность: памятники палеолитического искусства следует воспринимать как последний этап эволюции высшей нервной деятельности животных, и одновременно — первый шаг в сторону высшей нервной деятельности человека. Но что именно было в них еще от животных и что — от грядущего человека?
На первый взгляд, ответ очень прост, поскольку ни одно животное изображений не создает. Однако между изображениями и вообще любыми результатами деятельности человека всех времен и народов есть нечто общее: «план*, конечный результат, хранящийся в воображении автора. Больше того, похоже, что такой «план* существует не только у человека, но и у лишенных сознания высших приматов, способных создавать орудия труда, чья форма и назначение различны в разных популяциях. Ведь шимпанзе поступает точно так же. как человек, когда очищает палку от листьев и сучков1, — однако человеческие орудия сложнее обезьяньих на много порядков.
Вместе с тем относительно обезьяньих орудий труда возможна и иная точка зрения. Так, Б.Ф. Поршнев полагал, что в основе изготовления каменных орудий даже у высших гоминид лежал не «план*, но имитативный рефлекс:
Первым этажом палеолитической имитации, который мы можем наблюдать в более или менее изолированном или чистом виде на «олдовайской* стадии галечных орудий, на чопперах, на дошелль- ских изделиях, впрочем и вообще преобладающих в нижнем палеолите, является имитирование последовательного комплекса движе-
] HTiiten, A., Coodall. J.; AtcGrew, IV.C.: Nish Ida. T.: Reynolds. Г.; Sugfyama. Tutin, Y.C.E.C.; H'rangham, R. И' and Boesch, C. Op. cit. P. 682-685.
ннй при изготовлении либо одного типа орудий, либо однотипного технического пучка — ядра-отшепы. Но уже на этом нижнем этаже... палеопсихологня может предположительно констатировать, особенно при переходе от шелля к ашелю, движение от имитации преимущественно действий по изготовлению каменного изделия к имитации самого изделия, его стереотипной и отчетливой формы (впрочем, все равно опирающейся в конечном счете на сигнализируемый этим предметом имитируемый комплекс движений).1
Однако задолго до Поршнева, еще в 1935 г., П.Я. Альперин в кандидатской диссертации «Психологические различия орудий человека и вспомогательных средств у животных и его значение» показал принципиальные отличия ручных операций с орудиями у животных от орудийных операций у человека. Эта работа была прочно забыта и только недавно снова была опубликована2.
Крайне интересное объяснение «орудийной деятельности» и животных, и высших гоминид, и, возможно, кроманьонцев предложил Л.С. Выготский. Еще в 1930 г. (!) он пришел к выводу, что оперирование орудиями у высших обезьян объясняется явлениями эйдетизма (см. ниже) и происходит не на уровне представлений, но только в сенсорном поле, т. е. является сугубо оптическим разрешением задачи:
...оптическая связь, устанавливаемая между двумя предметами, является истинной основой всех «разумных» действий шимпанзе. lt;...gt; все действия животных происходят под прямым воздействием и руководством оптического поля lt;...gt; решения наступают не слепо, а в зависимости от оптической структуры поля*.
По сути дела, Л.С. Выготский задолго до Поршнева раскрыл глубинную психофизиологическую основу той самой «трудовой» имитации, о которой говорил Б.Ф. Поршнев. Из этого следует,
' Поршнев Б.Ф. Указ. соч. С. 325.
*' Гальперин П.Я. Психологические различия орудий человека и вспомогательных средств у животных и его значение / Психология как объективная наука. Избранные психологические труды. М.; Воронеж. 1998. С. 37-93.
: Выготский Л.С. Эйдетика / Психология памяти. М.. 2002. С. 193 (Первая публикация — Выготский Л., Геллермтейн С., Фингерт Б., Ширвиндт М. Основные теории современной психологии / Пол ред. Б.А. Фингерта н М Л. Ширвинлта. М.; Л.. 1930).
что стереотипность каменных изделий нижнего и среднего палеолита не имеет ничего общего с мышлением и сознанием. Но стереотипность характерна и для верхнепалеолитических орудий; следовательно, существование какого-либо «плана» у их создателей по меньшей мере сомнительна. А раз так, то и палеолитические изображения появлялись вовсе не в результате исполнения заранее продуманного плана. И уж особенно большие сомнения вызывает идентичность этого гипотетически возможного «плана» тому плану, что хранится в мозге современного человека.
Да и те фундаментальные качества палеолитического искусства, о которых речь шла выше — единичность изображений и разорванность контекстуальных связей (кроме связи по примыканию), — позволяют сделать совершенно определенный вывод: те образы, чье материальное воплощение сохранилось на стенах пещер, радикально отличались от наших. Так что это — только результат первобытной «культурной недостаточности» или причины следует искать глубже?
Прежде всего отметим, что полное отсутствие контекста, скорее всего, свидетельствует об отсутствии культуры вообще. Следовательно, объяснение особенностям палеолитических изображений следует искать только в том, что мозг ископаемого неоантропа заметно отличался от мозга современного человека. Само собой напрашивается умозаключение, что он и «работал» иначе, чем наш. И нельзя не согласиться с английским психологом Никласом Хамфри:
Эта живопись и петроглифы потрясают всех, как настоящее чудо.
Тем не менее, я хотел бы обратить внимание на доказательство того, что чудо это, возможно, совсем не того свойства, как думает о нем большинство наблюдателей. Больше того, оно доказывает нечто прямо противоположное: мышление создателей этих произведений отличалось от мышления современного человека и предшествовало ему; оно не было символическим. Создатели этих рисунков были мало ганяты общением и были самоучками, которые никогда и ничему не учились. И потому пещерное искусство является не столько признаком появления нового типа мышления, сколько лебединой песней старого[52].

Современный и ископаемый человек, при всех отличиях между ними, всё же являются представителями одного и того же биологического вида; мы унаследовали многие качества своего предка- кроманьонца, в том числе и способность к графическим действиям. Следовательно, можно предположить, что кое-что сохранилось от того психофизиологического механизма, что приводил эти действия в исполнение.
Как уже говорилось, натурализм и живость многих (но отнюдь не всех) изображений эпохи палеолита аналогий в последующей истории искусства не имеет. Отдаленного подобия этой поразительной точности современный художник может добиться только при непосредственной работе с натурой; излишне говорить, что предположение, будто олени и бизоны позировали во мраке палеолитических пещер, выглядит, мягко говоря, неправдоподобно. Следовательно, кроманьонцы опирались на память — но их память, судя по рисункам в пещерах, хранила картины куда более точные и яркие, чем память современного человека. Поэтому логичным будет предположение, что механизм запоминания был у них не таким — или не совсем таким. - как у нас.
Но и в психике современного человека имеется механизм, с поразительной яркостью воспроизводящий увиденные нм картины. Это эйдетизм — специфический вид памяти, позволяющий его обладателю помнить во всех деталях увиденный предмет Эйдетическое воспоминание отличается от обычных тем, что человек продолжает как бы воспринимать образ в его отсутствие; так, страницу текста эйдетик способен воспроизвести с фотографической точностью.
Предполагается, что физиологической основой эйдетических образов является остаточное возбуждение зрительного анализатора[53]. Этот вид памяти у взрослых в норме встречается очень редко и, возможно, представляет собой своего рода атавизм, в общем не нужный современному человеку.
Дело в том, что главная особенность памяти современного человека состоит не в фотографической фиксации картин реальности, но в классификации, сортировке и переработке максимально полного

объема информации об окружающем мире, добытой всеми органами чувств. Еще И.М. Сеченов обратил внимание на то, что память является прежде всего именно обобщающей деятельностью:
Самые простые наблюдения убеждают нас в том, что знания в умственном складе у взрослого в самом деле распределены не зря, а в опрелеленном порядке, как книги в библиотеке[54].
В пользу того предположения, что эйдетическая память представляет собой именно атавизм, говорит то, что в ней, во-первых, нет и следа обобщающей деятельности; во-вторых, именно она-то и преобладает на ранних фазах онтогенеза. Великий отечественный психолог Л.С. Выготский считал, что вообще все дети — эйдетики:
...если включить в число детей-эйдетнков и детей с так называемой латентной, или скрытой, эйдетической формой, тогда процент де- тей-эйдетиков в различных возрастах действительно оказывается почти равным 100*.
Выготский был убежден и в том, что роль памяти в раннем детском возрасте вообще значительно выше, чем у взрослых:
Никогда мышление не обнаруживает такой корреляции с памятью, как в самом раннем детском возрасте. Мышление здесь развивается в непосредственной зависимости от памяти. lt;...gt; предметом мыслительного акта... для ребенка является не столько логическая структура самих понятий, сколько воспоминание, и конкретный характер детского мышления, его синкретический характер — это другая сторона того же факта, который заключается в том, что детское мышление прежде всего опирается на память...3
Как мы увидим очень скоро, в этом отрывке слово «ребенок» можно смело заменить на слова «первобытный человек» или «кроманьонец».
И правда — самые яркие и детальные зритеаьные воспоминания человек сохраняет с детства. Я попытался проанализировать свои собственные детские воспоминания. Обнаружилось, что таких воспоминаний, во-первых, очень мало. Во-вторых, немногочисленные картины, запомнившиеся в возрасте 2-3 лет, отличаются поразительной (вероятно, почти эйдетической) яркостью. В-третьих, преобладают воспоминания об отдельных и вполне конкретных предметах (вещи, их окружающие, припоминаются с трудом — они как бы «не в фокусе»).
Так, я до сих пор фотографически точно помню выставленный в витрине пражского кондитерского магазина шоколадный торт в виде модели крейсера — с шоколадными орудиями, тремя шоколадными трубами и даже маленькими якорями из черного шоколада. Я не помню ни улицы, ни хlt;агазина, ни даже того, что окружало этот военно-морской торт на витрине. Не помню я звуков и слов, которыми сопровождалось лицезрение торта. Эта картина сохранилась от предрождественских дней 1958 года в Праге (возраст 2,5 года).
Но совсем иные воспоминания сохранились от 6— 7-летнего возраста. Воспоминания этого периода тоже отличаются яркостью, но, во-первых, в них значительно меньше конкретных деталей и, во-вторых, они уже прочно связаны с диалогами на русском и английском языках, активным или пассивным участником которых я был. В этих воспоминаниях появляется такой элемент, как четкая пространственная и временная привязка: я топографически точно могу' воспроизвести маршрут от нашего дома в районе Сундарнагар в Дели до советского посольства.
Может показаться странным, что эти воспоминания отстоят от раннего детства дальше, чем воспоминания зрелого возраста: я прекрасно помню все места, где ловил рыбу, но эти воспоминания уже далеко не фотофафичны. Они пронизаны множеством взаимосвязанных ассоциаций и аналитичны, поскольку привязаны к решению конкретной задачи — к ловле рыбы. Детали запоминаются только те, что важны для достижения этой цели, но зато в полном объёме, вплоть до силы и направления ветра. И это уже обычная образная память: она фиксирует сложные образы, объединяющие зрительные, слуховые и иные стимулы, причем выпадение какого- то одного звена не лишает образ целостности и практически не отражается ни на объеме, ни на прочности фиксации информации.
Нормальная образная память сохраняет информацию в виде ситуационного семантического поля: достаточно потянуть за любой его конец, чтобы «размотать* весь клубок воспоминаний. Так, любой, кто когда-либо сдавал экзамены, может легко назвать пару-тройку случаев, когда, казалось бы, совершенно случайная ассоциация помогала вспомнить ответ на вопрос.
Тут важно отметить, что при обеспечении произвольного запоминания (или мнестической деятельности) ведущую роль играют не зрительные (затылочные) доли коры головного мозга, но лобные доли, и особенно — левая лобная доля, «отвечающая* за речь'.
Но при всей своей гибкости и универсальности образная память не может соперничать с эйдетической по яркости и точности воспроизведения объекта восприятия и только поэтому не может претендовать на роль «матрицы», с которой «воспроизводились» палеолитические изображения. К тому же нормальная человеческая образная память воспроизводит объект в контексте, причем контекстуальные связи вербализованы. Строго говоря, образная память вообще не может существовать без речи — вероятно, именно поэтому у детей 2-3-летнего возраста с неразвитой речью именно яркие зрительные воспоминания и компенсируют отсутствие образной памяти.
В данном случае, вероятно, аналогия между онтогенезом и филогенезом будет уместна: ведь неразвитость лобных долей мозга кроманьонца, сочетающаяся с гипертрофированно развитыми затылочными долями, делала его зрительную память и восприятие отчасти аналогичными памяти и восприятию нормального современного ребенка 2-3-летнего возраста. Следовательно, на роль «матрицы* палеолитических изображений с наибольшей долей вероятности могут претендовать именно эйдетические воспоминания (или близкие и/или аналогичные эйдетическим).
Есть и еще одно обстоятельство, заставляющее автора настаивать на истинности (в данном случае) аналогии между онтогенезом и филогенезом: это феномен так называемой «детской (или инфантильной) амнезии*. Суть его хорошо известна каждому: мы практически не помним того, что происходило с нами до 2—3 лет. Исключение составляют только отрывочные аффективные эйдетические образы, запомнившиеся благодаря «феномену воспроизведения незавершенных действий» (см. ниже). Первым, кажется, обратил внимание на это явление Зигмунд Фрейд. В своей работе «Три очерка по теории сексуальности* он писал:
Речь идет... вовсе не о настоящем выпадении воспоминаний детства, а об амнезии, подобной той, которую мы наблюдаем у невротиков в отношении более поздних переживаний и сущность которой состоит только в недопущении в сознание (вытеснение)[55].
Фрейд объяснял детскую амнезию (как, впрочем, и прочие движения человеческой психики) подавленной сексуальностью, но употребил при этом совершенно замечательные выражения:
Я полагаю, что инфантильная амнезия, превращающая для каждого его детство как бы в доисторическую эпоху и скрывающая от него начало его собственной половой жизни, виновна в том, что детскому возрасту в общем не придают никакого значения в развитии сексуальной жизни[56].
Даже ошибаясь, даже абсолютизируя собственную идею, великий психолог в этом отрывке смог в известном смысле подняться над самим собой — метафорически уподобив раннее детство «доисторической эпохе», он, возможно, угадал самое важное: принципиальную возможность реконструкции мышления этого самого доисторического человека. Не менее интересна и перспективна и мысль о сходстве мышления детей и невротиков.
Отрицая фрейдовскую всепобеждающую сексуальность, но вполне разделяя мысль о возможности аналогии между фило- и онтогенезом, другие исследователи достаточно далеко продвинулись в изучении феномена детской амнезии. Американский психолог Д. Слобин вслед за Ж. Пиаже и Э. Шахтелем связал детскую амнезию с неразвитостью речи:
...взрослые говорят о своих ощущениях и воспоминаниях и... стремятся колировать и хранить свои ощущения в языковой форме. Иначе говоря, мы можем пролелать путь назад в памяти взрослого к какому-то воспоминанию, восстанавливая его по словесному описанию или «ярлыку*; таких словесных ярлыков нет в распоряжении ребенка для описания самых ранних впечатлений.[57]
Туг.
между прочим, кроется разгадка — точнее, возможные подходы к разгадке — целого пучка феноменов первобытной культуры. Во-первых, «забывание» всем человечеством всего «палеолитического опыта», вероятно, связано именно с отсутствием в эту эпоху развитой системы кодирования и хранения информации — речи и языка. Соответственно, с этим же, несомненно, связана отчасти и недоступность для понимания современного человека образов палеолитического искусства.
Во-вторых, «выпадение из памяти» целого биол отчее кого вида огромной эпохи, по продолжительности в десятки раз превышающей всю последующую историю человечества, заставляет лишний раз усомниться в том, что человек палеолита был в полной мере представителем вида Homo sapiens sapiens.
Наконец, именно это «забывание» нашего общего палеолитического прошлого подводит к ответу на вопрос: куда делись и во что трансформировались эйдетические картины палеолита? Дело в том, что современная психология дает ясный ответ на вопрос, куда уходит и во что трансформируется эйдетическая память, — но только не в фило-, а в онтогенезе.
В развитии психики ребенка выделяются возрастные периоды с характерными особенностями формирования всех высших психических функций, и прежде всего — восприятия и мышления. Возрастное развитие психики происходит неравномерно, через смену «кризисов развития». Переход от одного периода к другому может проявляться в виде резкого «скачка»[58], а угасание возможностей эффективного развития соответствующих способностей после перехода возрастных границ данного периода уже необратимо. Иными словами, ребенок, вовремя не научившийся говорить, рискует не заговорить уже никогда.
Кстати, у двухлетнего ребенка мышление и речь развиваются раздельно: мышление детей этого возраста находится на очень ранней стадии — на уровне сенсомоторного развития.
Если бы развитие речи в этот период зависело от состояния мышления, то она (речь) фиксировалась бы на более раннем уровне. Между тем мы наблюдаем в 2-3 года быстрое развитие экспрессивной речи при отставании смысловой. Наполнение новыми смыслами — это следующий этап в развитии мышления и речи[59].
Вот этого-то «наполнения смыслами», как мы увидим позже, и не хватало первобытной речи, что и компенсировалось яркими и безукоризненно точными эйдетическими картинами. Можно примерно наметить тот путь, на котором впоследствии эти «смыслы» образовывались: формирование систем все более возрастающей сложности осуществлялось, как и в онтогенезе, путем интеграции прежних способов организации с новыми — с последующей их модификацией. При этом каждый критический (или кризисный) период характеризуется «преобразованием одного доминантного состояния, свойственного предыдущему возрастному периоду, в существенно новое доминантное состояние, требующееся в последующем возрастном периоде*[60].
Но до смыслов мы дойдем ещё не скоро. Пока же отметим, что детская эйдетическая память становится составной частью образной памяти, утрачивая при этом свою фотографическую точность и яркость: «Судьба эйдетических образов заключается в том. что одни сливаются с восприятием, другие с представлением»1.
Между прочим, и тут напрашивается ограниченная аналогия между онтогенезом и филогенезом: дело в том, что в человеческой истории и, соответственно, в истории человеческого мышления можно указать несколько «кризисов развития». Таковым, несомненно. является переход от палеолита к мезолиту; сопровождавшийся в Европе катастрофическим таянием ледника.
Есть и еще одно свойство человеческой памяти, возможно имеющее самое непосредственное отношение к загадочной яркости палеолитических изображений: это т. н. «феномен воспроизведения незавершенных действий».
Как отмечала Б. В. Зейгарник, открывшая и описавшая этот феномен еще в 1927 г \ в ходе экспериментов испытуемые на 90 % лучше запоминали незавершенные действия, причем именно незавершенные задания назывались в ходе эксперимента первыми. Б.В. Зейгарник объясняла этот феномен тем, что «у любого испытуемого возникал какой-либо мотив, ради которого он выполнял задания»:
Выполнение задания выступало в качестве мотивированного намерения. При незавершенности действия намерение остается неосуществленным, создается некая аффективная активность (в терминологии К. Левина «динамическая система»), которая проявляет себя в другом виде деятельности — в данном случае воспроизведении[61].
По мнению ФВ. Басс и на. это явление следует сблизить с понятием установки школы ДН. Узнадзе:
...эта активность, регулируемая определенной установкой и встретившая какие-то препятствия на пути своего развертывания, оставляет след в состоянии реализующих ее нервных образований, который как таковой не осознается3.
Между прочим, именно открытый Д.Н. Узнадзе феномен установки отчасти объясняет отсутствие какой-либо классификации в палеолитическом искусстве. Узнадзе выделил в деятельности человеческой психики два плана — «импульсивной» и «опосредованной» деятельности. Характеризуя первый из них, Д.Н. Узнадзе писал:
...спецификой его психологически являются в первую очередь непосредственность, включённость субъекта, как и его актов, в процесс поведения, нужно вспомнить о так называемой инстинктивной деятельности животного или же о привычной, механизированной активности животных1.
Как мы увидим, феномен палеолитического искусства был связан именно с импульсивной деятельностью и, следовательно, приближался к той самой инстинктивной деятельности животных, о которой говорил Узнадзе. А из этого следует, что в нём по определению не может быть никакой системы, характерной для любой опосредованной деятельности человека.
Но вернёмся к памяти. Вероятным, нелишним будет уточнение, что речь в данном случае идет об образной памяти нормального современного человека. Но вряд ли стоит сомневаться в том, что аффективная активность и в палеолите способствовала лучшему запоминанию — только не образному, как у нас, но эйдетическому. Важно отметить, что эта аффективная активность порождалась по преимуществу отрицательными аффективными переживаниями. Ведь и детские воспоминания связаны с незавершенностью действия. Так, фотографическое запоминание торта было связано именно с незавершенностью действия: торта я так и не получил.
Это неплохо согласуется с наблюдениями Л.С. Славиной, изучавшей детей с аффективным поведением. Она определила отрицательные аффективные переживания как «такие переживания, в основе которых лежит неудовлетворенность каких-либо жизненно важных для ребенка потребностей или конфликт между ними»2.
На роль постоянного источника незавершенных действий и, соответственно, аффективной активности кроманьонцев есть только один серьезный претендент. Это охота, важнейший вид деятельности первобытного человека. И сами сюжеты палеолитического искусства не оставляют никаких сомнений в том. что возникновение в мозгу кроманьонца ярких эйдетических картин было связано именно с незавершенной или неудачной охотой, когда дичь уходила от преследования (а такое, естественно, случалось нередко).
Косвенно в пользу предположения о том, что источником палеолитических изображений были именно охотничьи эйдетические воспоминания, говорит и характер этих изображений. Так, на стенах пещер сохранилось некоторое количество изображений раненых особей.
Но даже не это главное. Дело в том. что в палеолитическом искусстве животные изображены либо стремительно бегущими, либо замершими в позе напряженного ожидания. А вот изображения спокойно пасущихся особей редки (точнее, практически отсутствуют рисунки, которые без всяких сомнений можно трактовать как изображения особей данного вида в состоянии покоя). Хищники же изображались либо в момент атаки, либо непосредственно перед атакой — особенно в этом отношении показательна серия изображений львов в пещере Шове[62]. Животные показаны в пике реакиии агрессии, иногда — в сочетании с минимальной реакцией страха. Все это совершенно определенно указывает на то, что память кроманьонца запечатлела животных не в момент пассивного буколического созерцания им «картин живой природы», но во время активной охоты — выслеживания или преследования зверя. Правда, что касается изображений крупных кошачьих, то тут, возможно, сам охотник занимал место дичи.
Таким образом, получается, что палеолитическое искусство действительно связано с охотничье-производственной деятельностью, однако первобытная магия тут решительно ни при чем. Изображения раненых животных — не магическое предвосхищение событий. Напротив — это след совершавшегося, но так и оставшегося незавершенным действия.
То, что наиболее яркие памятники наскального искусства связаны по преимуществу с охотничьим типом хозяйства (или со скотоводческим в более поздние времена), сомнения не вызывает. Строго говоря, трудно назвать земледельческие культуры, с которыми можно было бы с уверенностью связать сколько-нибудь значительные памятники наскального искусства. Это косвенно подтверждает то. что в основе первобытных изображений лежат именно яркие аффективные переживания, в принципе несвойственные земледельческим культурам с их размеренным ритмом жнзни.
Что касается того обстоятельства, что наиболее яркие и точные изображения сохранились только в кромешной тьме палеолитических пещер, причем какие-либо внятные следы применения для освещения огня там отсутствуют, то психология давно разрешила н эту загадку: во-первых, явления эйдетизма распространяются не только на зрительное восприятие, но и на все органы чувств, т. е. и на слух, и на осязание. Иными словами, эйдетик может рисовать «на ощупь». Во-вторых, именно в темноте эйдетические картины «ярче», чем на свету[63].
Остается еще вопрос, способный поколебать уверенность в том. что именно эйдетические образы были источником палеолитических рисунков: если все дети — эйдетики, то почему их рисунки не просто далеки от безупречных по динамике и анатомии палеолитических изображений животных, а в известном смысле представляют собой полную им противоположность?
Как ни странно, ответить на него довольно просто даже в первом приближении. Несмотря на недоразвитость своего мозга в том, что касается речи и мышления, кроманьонцы были взрослыми особями с превосходно развитой моторикой и координацией движений (в противном случае они просто не выжили бы). Но современный ребенок остается только ребенком, с невыстроенной еще координацией, что и не дает ему возможности на листе бумаги адекватно передать то. что он «видит[64]. Следует также учитывать, что ребенок растет в современном человеческом обществе, и в своем развитии не может полностью воспроизвести то время, когда все человечество в известном смысле было еще «новорожденным».
Тем не менее факты ясно говорят о том. что нормальные дети, в 2—3-летнем возрасте активно осваивающие речь, просто не способны создавать натуралистические изображения, даже отдалённо приближающиеся к палеолитическим. Но все же существует небольшая группа детей, чьи рисунки обнаруживают поразительное сходство с искусством палеолита. Как уже упоминалось выше, это дети, страдающие аутизмом — т.е. именно те дети, чья речь практически не развивается.
Рисунки аутичных детей обладают рядом свойств, резко отличающих их от изображений обычных детей:
Тёхинка рисования. Наблюдения за процессом рисования указывают на то, что все дети рисовали удивительно быстро, контуры фигур изображались практически без отрыва ручки от листа. Трое детей для рисования использовали шариковые ручки, одна девочка рисовала фломастером. На всех рисунках изображены только контуры фигур, ни одна из них не закрашена.
Сюжет. На всех рисунках полностью доминирует анимализм. Изображения людей практически отсутствуют. На одном рисунке изображены динозавры, другие дети рисовали: табун лошадей, стаю бегущих птиц и караван верблюдов. Все животные изображены в движении, как правило в направлении справа налево. Среди бегущих животных отчетливо выявляются взрослые и детеныши.
Форма. Абсолютно все животные изображены в профиль. Доминирует стремление к замкнутой форме. В некоторых случаях изображается только часть животного (если вся фигура не умещается на листе). Так, в левой части рисунка нарисован только круп лошади, а в правой нет хвоста у динозавра. С удивительной выразительностью детям удается изобразить позу животных и предать экспрессию движения — величавую неторопливость верблюдов, стремительность лошадей и птиц, своеобразную пластику динозавров. Передача перспективы. На всех рисунках перспектива передается перекрытием (ближняя к наблюдателю фигура закрывает часть более удаленной). На одном рисунке явно присутствует прямая перспектива1.
Именно эти свойства позволили российским психологам Н.П Манелис и И.С. Гориной уверенно заявить, что рисунки де- тей-аутистов «удивительно напоминают наскальные изображения эпохи палеолита»2.
Но еще в 1997 г была опубликована небольшая статья А. Шнайдера и М. Томас «Autistic artists give clues to cognition»[65]. Эти исследователи обратили внимание на то же явление: некоторые неспособные к речепроизводству дети-аугисты создают безукоризненно натуралистические изображения, и даже в правильной перспективе. В том же возрасте их «нормальные» сверстники способны рисовать только маловразумительные каракули.
Годом позже британский психолог Н. Хамфри опубликовал статью, где сравнил рисунки страдающей аутизмом английской девочки Нади с изображениями эпохи палеолита1. В некоторых случаях сходство действительно было поразительным, причём во всех отношениях: иногда Надя рисовала странных животных, составленных из отдельных частей тел разных биологических видов, что тоже встречается в палеолитическом искусстве.
Феномен Нади, родившейся в 1967 г в Ноттингеме и к шести годам так и не освоившей язык и речь, был описан еще в конце семидесятых годов прошлого века, но в то время особого внимания не привлек1. Хамфри предположил, что удивительный реализм и точность рисунков английской девочки можно объяснить именно ее неумением разговаривать: ее мышление не знало символов, обозначающих классы объектов.
Иными словами, в отличие от обычных детей Надя объект изображаю, но ни в коем случае не обозначаю. Показательно, между' прочим, что к восьми годам, когда Надя все же освоила речь, она во многом утратила свои поразительные способности: ее рисунки по-прежнему были вполне реалистичны, но уже не потрясали воображение так, как ранние ее произведения.
Вот с этим-то клиническим случаем и связал Хамфри палеолитическое искусство. Он пришел к выводу, который, разумеется, лежит на поверхности:
Может быть, этот случай — одновременно н история пещерного искусства? Я думаю, что так оно и есть — со всеми понятными и неизбежными оговорками. Пещерное искусство после появления рисунков в пещере Шове продолжало существовать на протяжении двадцати тысяч лет с минимальными стилистическими изменениями (при том. разумеется, что около 20 тыс. лет нагад сменилась изображаемая фауна). И это все. что нам известно о нем. Но с концом ледникового периода, около 11 тыс. лет назад, это искусство по каким-то причинам прекратило свое существование. И только спустя пять тысячелетий новые традиции живописи возникли заново в Ассирии и Египте — но это схематичное и скованное искусство было значительно ближе к обычному детскому творчеству, чем искусство палеолита. Ничего, даже отдаленно напоминающего пещерную живопись, в искусстве не было вплоть до итальянского Возрождения в Европе. — но теперь это было именно «искусство», требовавшее от художников продолжительного обучения.
И потому не будет ли истинным предположение, что утрата натурализма в живописи является той ценой, что пришлось уплатить за поэзию? V Человека может быть или живопись пещеры Шове. или эпос о Гильгамеше — но не может быть и того, и другого одновременно[66].
Британский психолог в своей работе не исследовал ни явлений эйдетизма, ни детской амнезии, ни феномена запоминания незавершенных действий, ни кризисы развития — обо всем этом он даже и не упомянул. Тем более показательно, что даже на одном исследованном феномене он совершенно точно указал на то, что отличало кроманьонца от современного человека: на отсутствие у него развитой речи.
Тут необходимо сделать одно уточнение: особенности поведения аутичных детей ни в коем случае не следует считать полной аналогией поведению человека верхнего палеолита. Во-первых, ребёнок остаётся только ребёнком; во-вторых, рисунки Нади всё же не являются полной аналогией рисункам кроманьонцев, поскольку нередко включали некоторый пейзажный «контекст». Впрочем, к феномену Нади мы вернёмся в следующей главе.
Но в любом случае на роль «матрицы» натуралистических палеолитических изображений с наибольшей долей вероятности могут претендовать эйдетические воспоминания, подкрепленные (или даже прямо спровоцированные) незавершенным действием — неудачной охотой.
Однако феноменом эйдетической памяти можно объяснить только неповторимый впоследствии натурализм палеолитического искусства. Но объяснение полному отсутствию обобщения и контекстуальных связей между отдельными изображениями следует искать именно в этом не существовавшем — в речи. Точнее, как мы увидим, следовало бы говорить о речи в самой начальной фазе ее формирования. Но прежде нам следует обратиться к функциональной асимметрии головного мозга.
<< | >>
Источник: Куцевков П.А.. Психология первобытного и традиционного искусства. - М. Прогресс-Традиция. - 232 с.. 2007

Еще по теме Культура, орудия и труд:

  1. БУМАЖНЫЕ ДЕНЬГИ И ОРУДИЯ КРЕДИТА
  2. ХОЗЯЙСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ И ОРУДИЯ ТРУДА
  3. Орудия труда
  4. Кредитные орудия международных расчетов
  5. ОРУДИЯ ОБМЕНА
  6. Психологические орудия и артефакты
  7. РАЗВИТИЕ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫХ СИЛ. ЖЕЛЕЗНЫЕ ОРУДИЯ
  8. Галечные орудия; начало древнего каменного века
  9. КАМЕННЫЕ И МЕДНЫЕ ОРУДИЯ ТРУДА. РЕМЕСЛА РАННЕГО ЦАРСТВА
  10. ГЛАВНЫЙ ТРУД КАНТА
  11. 3. Понятие культуры. Материальная и духовная культура. Культура и цивилизация.
  12. Глобальный труд?
  13. П. Навилъ Автоматизация и труд человека
  14. КНИГА І Функция разделения труд
  15. ТРУД
  16. ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ТРУД
  17. 84. Возраст и труд
  18. 52. ТРУД КАК ВИД ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
  19. А КАК ЖЕ ТРУД?