Нечеловек - человек

По традиции начнем с ритуала, маркирующего начало жизненного пути человека. Однако сразу придется оговориться, что родины — это не только начало, но и продолжение, причем сразу по нескольким линиям: продолжение жизни коллектива, продолжение ритуальных сценариев жизни родителей и других участников ритуала.
Такая “вписанность” родин в общую для всего коллектива программу поведения заставляет с особым вниманием отнестись к вопросу о том, что же является исходной ситуацией для ритуала, связанного с рождением, Существование коллектива во времени требует постоянного восполнения потерь. Идея преемственности, продолжения жизни предков в жизни их потомков проявляется, например, в распространенном у многих народов обычае называть новорожденных именами умерших родственников (о феномене одноименности как способе передачи традиции см.: Топоров, 1979а, с. 141—149). Не менее показательно, что, например, у карел в случае бесплодия “женщина могла обратиться за помощью к своим покойным родителям и родственникам до девятого поколения и рассчитывать на их магическое содействие” (Сурхаско, 1985, с. 15—16). В этом плане похороны и рождение представляют собой единый комплекс, регулирующий отношения между предками и потомками: смерть вызывает необходимость рождения, которое с неизбежностью ведет к смерти и новому рождению (или возрождению в мифопоэтической традиции). Нормальным условием рождения и его предпосылкой считалось заключение брака. Собственно, ритуальные действия, связанные с рождением ребенка, начинаются в составе свадебной обрядности, и с этой точки зрения свадьба не только предшествует родинам, но и может рассматриваться как начальный этап родильной обрядности. Именно к свадьбе приурочен комплекс мер, направленных на рождение потомства. К их числу принято относить такие широко распространенные действия, как осыпание молодых зерном, хмелем, семенами; обычай класть в обувь и в карманы жениха и невесты мак (Зеленин, 1914, с. 354, 366); разбивание горшков с приговором “сколько черепья, столько ребят молодым” (Зеленин, 1914, с. 187); ритуальный посад молодых на квашню (преимущественно у белорусов). Видимо, с той же целью существовали особые требования к выбору наиболее благоприятного места и времени первой брачной ночи (ср. приготовление постели новобрачных в хлеве; расплетание косы невесты на пасеке жениха (Nowosielski, 1857, с. 211); приурочение времени свадьбы к новолунию (Кагаров, 1929, с. 175; Сурхаско, 1985, с. 14—15)), а самого акта заключения брака—до полдня, пока солнце поднимается кверху, “чтобы хозяйство новобрачных шло кверху” (Едемский, 1910, с. 14). Ср. также ритуальное участие в свадьбе детей, и в частности сажание ребенка (обычно мальчика) на колени невесте, “чтобы она родила первого сына, а не дочь” (Зеленин, 1914, с. 39; Сурхаско, 1985, с. 15) и др. Таким образом, родины — первый ритуал только для новорожденного. Для остальных участников он следует за двумя другими ритуалами жизненного цикла и обусловлен ими. Родильную обрядность можно рассматривать как взаимодействие двух текстов: текста роженицы и текста новорожденного (ср. выделение двух субтекстов в свадьбе и похоронах: Седакова, 1983; Левинтон, 1990). При последовательном рассмотрении обрядов, маркирующих узловые моменты жизненного пути человека, имеет смысл начать с анализа текста новорожденного. По воззрениям славян (и, разумеется, не только славян), ребенок — “дар божий”, “божье благословение” (ср. обычай называть детей до крещения, а также незаконнорожденных Богданами: “Рожден, а не крещен, так Богдашка” — Даль, 1984, 2, с. 173). Вместе с тем новорожденные считались нечистыми и даже опасными. Паниашковцы (одна из сект Самарской губ.) называли женщин богородицами, а младенцев — бесами. Двойственное отношение к новорожденным можно объяснить их “изначальной” принадлежностью сфере чужого, нечеловеческого. В этом смысле показателен отрывок из рукописи XV—XVI вв.: “Родь, сЪдд на вздусЪ, мечет на землю груды, и в том сажаются дети” (Гальковский, 1913, 2, с. 97). У белорусов повитуха при выкупе крестильной каши приговаривает: “Бог до нас чужаземца прислау, ...ён з далеких стран прибыу: вас усех накормиць и напоиць” (Радзшная паэзия, 1971, с. 644). Судя по материалам родинной обрядности восточных славян, новорожденный не считается человеком (и даже просто ребенком) до тех пор, пока над ним не совершен ряд ритуальных действий, основной смысл которых, по всей видимости, состоит в том, чтобы “превратить” его в человека. Особый статус новорожденного проявляется, например, в том, что в течение определенного срока (чаще всего до крещения или до одного года) он считается как бы несуществующим, не наделяется атрибутами, обязательными для любого человека (пояс, крест и др.); в случае смерти его хоронят не на кладбище, а в особых местах — там, где захоранивался послед (в подполье, под порогом), и т. п. На Житомирщине ребенка до крещения называли маняк (призрак, привидение), а после— дытыною (Кравченко, 1920, с. 134). Показательно также, что по отношению к новорожденным применяются термины среднего рода (типа дитя) или собирательные (мелочь, тварня, блазнота и др. — Бернштам, 1988, с. 25). В еще большей степени на неоформленность статуса новорожденных указывает, например, называние их мальчиками независимо от пола (Зеленин, 1930, II, с. 32). Преобразование “новорожденный -> человек” начинается уже с первых действий по отделению ребенка от матери и шире — от сферы природного, нечеловеческого. О б р е з а н и е п у п о в и н ы. Пуповину отрезали на определенном расстоянии от живота. В некоторых районах Украины было принято расстояние “в три пальца”. Мотивировалось это тем, что если пуповину отрезать ближе, то у мальчика половой член будет слишком короткий, а девочка будет слишком похотливой (Кузеля, 1906, с. 25). Отрезали пуповину на каком-нибудь твердом предмете, имеющем отношение к будущей жизни ребенка. У белорусов “пуповину мальчика бабка обыкновенно отрезает на дубовой плахе, чтобы он был крепок, или на подложенном топорище, чтобы дитя впоследствии лучше владело топором, или на книге, чтобы было грамотным; пуповину же девочки отрезают на ольховой плахе или на “пранику, вирцяну, чавну” и других предметах, употребляющихся на “жаноцких” работах, чтобы впоследствии девочка была “охвоча до их” (Никифоровский, 1897, с. 13). Русские, кроме перечисленных предметов, использовали колодку для плетения, на которой обрезали пуповину мальчика (Zelenin, 1927, S. 292). Отметим, что в этой операции отчетливо проявляется связь пуповины не просто с будущим занятием, но с умственной, духовной сферой, о чем подробнее будет ниже. Пуповину перевязывают льном, прядевом, волосами матери. В том случае если с этой целью использовались дикорастущие растения (например, конопля), то старались найти женские растения, чтобы ребенок не стал бесплодным (Ящуржинский, 1893, с. 76; Zelenin, 1927, S. 292, и др.). Тем самым отрезание пуповины, будучи по сути практической операцией, приобретает дополнительное ритуальное значение: задает необходимые пределы частей человека, “направляет” природу в нужную сторону и в то же время очерчивает рамки будущей жизни как в биологическом, так и в социальном плане. Показательно, что естественные половые признаки не рассматриваются в качестве достаточного основания для соответствующей половой идентификации. В ходе ритуала пол ребенка даже не подтверждается, а формируется, “создается”. З а х о р о н е н и е п л а ц е н т ы. Следующий шаг в процессе расподобления нечеловеческого и человеческого связан с выходом и захоронением плаценты. Выход плаценты, по сути дела, рассматривался как вторые роды. Не случайно (особенно при осложнениях) применялись те же способы, что и при трудных родах (Милорадович, 1900, с. 21; Кузеля, 1906, с. 27). При этом ребенок предназначался людям, а послед — иному миру. Отправление детского места “назад” совершается по схеме погребального обряда. Его обмывают, “одевают” (заворачивают в чистую тряпку), снабжают продуктами (хлеб, зерно, яйцо) и закапывают обычно в том месте, где произошли роды (Сумцов, 1880, с. 80; Успенский, 1895, с. 73; Иванов, 1897, с. 27; Милорадович, 1900, с. 21; Zelenin, 1927, S. 292). Естественно, что при этом актуализируется идея пути, на что, по всей вероятности, указывает обычай помещать послед в лапоть (функциональная замена гроба). По сведениям Т. А. Листовой, на Смоленщиие лапоть привязывают к пуповине для выхода детского места (Листова, 1986, с. 66). Таким образом, рождение и похороны оказываются связанными не только на уровне представлений, во и на уровне обрядовых действий. Можно сказать, что в контексте родильного обряда совершается похоронный, причем эта связь прослеживается и в дальнейших действиях. Для того чтобы еще рождались дети, место захоронения поливают, обсыпают зерном (ср. так называемое кормление могилы), а выкапывают детское место лишь в случае смерти ребенка (Малинка, 1898а, с. 263). Следовательно, захоронение необходимо для того, чтобы обеспечить новое рождение, сохранить отношения непрерывного обмена между предками и потомками, нелюдьми и людьми, жизнью и смертью. О б м ы в а н и е. В системе представлений об отделении ребенка от сферы нечеловеческого и создании “настоящего” человека особое значение придавалось его обмыванию. Обычно обмывание рассматривается в контексте очистительных процедур. В принципе нет основания отрицать возможность такого осмысления. Однако значение ритуального омовения этим явно не исчерпывается, что становится очевидным при обращении, например, к свадебной бане или обмыванию покойника (комплекс омовение — одевание — вынос применительно к похоронам реконструируется в работе: Watkis, 1969, р. 235—242; об аналогиях в свадьбе см.: Левинтон, 1977, с. 333). Видимо, можно предположить, что обязательность омовения в названных ритуалах жизненного цикла связана с логикой ритуала, в соответствии с которой основной персонаж (невеста, покойник) должен быть сначала приведен в “исходное” (природное) состояние и только после этого возможен его переход в новое качество. Омовение и сопутствующая ему нагота, отсутствие всяких знаков, указывающих на связь объекта с миром “культуры” — все это, видимо, и символизировало его “природное”, “исходное” состояние. Кроме того, нет сомнения, что вода связывалась с той субстанцией, которая не только давала жизнь человеку и всему живому, но и в которую он возвращался, завершив свой жизненный путь (ср. мотивы живой и мертвой воды). Для родинного обряда можно предположить и другое значение ритуального обмывания: с помощью этой процедуры происходит символическое отделение ребенка от того мира, откуда он появился. С ребенка смывается то, что указывает на его принадлежность нечеловеческому (ср. ниже о смывании “девичества” с невесты). Именно в этом смысле можно говорить и об очищении. Вместе с тем обмывание — один из первых шагов в серии операций, направленных на создание человека, его приобщение к сфере культуры. На важность обмывания указывают и особые меры, принимаемые по отношению к воде, которой омывали младенца: чаще всего ее выливали на границе, у ограды за пределами своего пространства. Например, по сведениям П. Иванова, в Харьковской губ. воду после первой купели выливали в углу двора, там, где сходятся плетни (Иванов, 1897, с. 28). Аналогичные меры принимались по отношению к воде, оставшейся после обмывания невесты и покойника (см. ниже). В севернорусских районах, где обмывание совершалось в бане и ребенка распаривали, его “мягкость” доводилась до предела, с тем чтобы затем “лепить” из него человека. Обмывание должно было сообщить ребенку отсутствующие качества. На новорожденного смотрели скорее как на материал, из которого в ходе ритуала можно получить “настоящего” человека. Стремление придать нужную форму отчетливо проявляется в действиях повитухи. Приняв ребенка, она гладит ему головку, стараясь сделать ее круглее; сжимает ноздри, чтобы они не были слишком плоскими и широкими (Балов, 1890, с. 93; Успенский, 1895, с. 73; Zelenin, 1927, S. 293). Обычай “править” младенцу руки, ноги и голову был распространен на Украине (Кузеля, 1906, с. 42—43). Сходные действия зарегистрированы у многих народов. У карел (чья обрядность очень близка восточным славянам) повитуха сразу после рождения мыла и парила ребенка, после чего “для придания ребенку правильной (“гладкой и круглой”) формы слегка обжимала ее (голову. — А. Б.) со всех сторон руками. При первом купании полагалось также обмерить новорожденного; считалось, что длина „локтя" повитухи соответствует нормальному росту ребенка. Далее, боабо (повитуха, из русск. “баба”. — А. Б.) укладывала младенца животом себе на колени и, взявшись за его правую руку и левую ногу, соединяла их так, чтобы указательный палец дотронулся до пятки, затем то же самое проделывала с левой рукой и правой ногой. В случае, если это не удавалось, она принималась массажировать и растягивать руки и ноги ребенка, пока не добивалась достаточной гибкости. В заключение процедуры следовало еще „поднять живот" (vatsa kohottaa): перевернув ребенка на спину, боабо, поглаживая, старалась подтянуть кожу живота к середине „чтобы все жилки сошлись к пупу"” (Сурхаско, 1985, с. 33). С помощью подобных действий ребенок приводился в соответствие с теми “идеалами” физического облика, которые приняты в данной традиции (об интерпретации таких действий, как “переделка тела”, см.: Gelis, 1984; как своего рода “доделывание” — см.: Чеснов, 1991). Здесь всегда присутствует элемент искусственности, необходимый для проведения разграничительной линии между сугубо человеческим и нечеловеческим (естественным). Особенно следует отметить роль процедуры измерения: то, что измерено (соотнесено с другими вещами, и прежде всего с самим человеком), становится реальностью, приобретает право на существование в освоенном (соразмерном человеку) мире. О д е в а н и е новорожденного — следующий акт его приобщения к сфере культуры. Не случайно этой операции придавался отчетливый символический характер. После купания ребенка заворачивали в рубаху отца, причем эта рубаха не должна была быть новой и чистой (“смоется отцовская любовь”). Лучше, если она старая и загрязненная (Сумцов, 1880, с. 88). Существуют свидетельства о заворачивании ребенка (девочки) в рубаху матери на Украине и в некоторых местах России (Чубинский, 1877, с. 9). У карел “в тех случаях, коща хотели, чтобы следующим родился сын, особенно если первенцем была девочка, повитуха тут же, на месте родов, заворачивала ребенка в старую отцовскую рубаху, приговаривая: „Дай бог сына на смену отцу, ребенка по стопам родителя". Если же хотели дочь, заворачивали новорожденного в материнскую рубаху, приговаривая: „Дай бог дочь на смену матери"” (Сурхаско, 1985, с. 30). В обрядовом заворачивании ребенка важны все три момента: и то, что использовалась преимущественно одежда отца; и то, что она должна быть старой, и ее загрязненность. Но, пожалуй, главным является сам факт обретения одежды, так как о д е т о с т ь — важнейший признак человека, его включенности в социальные отношения. Вместе с тем это еще не вполне одежда. Показательно, что она не надевается на ребенка, а он в нее з а в о р а ч и в а е т с я. Ближайшим аналогом является не “настоящая” (взрослая) одежда, а с а в а н, особенно в тех случаях, когда он представляет собой кусок холста, в который заворачивается тело покойника. Одежда в народных представлениях является неотторжимой частью ее носителя. Заворачивание новорожденного в отцовскую рубаху не просто символизирует связь между ними. Ребенок становится продолжением, “распространением” не только матери, но и отца, его частью. Категория с т а р о г о в традиционной культуре отчетливо связывается со “своим”, обжитым, освоенным. Старые, поношенные вещи воплощали идею преемственности, передачи благ и ценностей от одного поколения к другому (ср. роль грязи, мусора, сора в ритуалах, ориентированных на воссоздание мира и освоение природы, — см. ниже). Поэтому далеко не случайно детская “новизна” (пеленки, одежда) делается из “старизны” (Никифоровский, 1897, с. 14). Любопытно, что в том случае, если в семье дети раньше умирали, “повитуха принимала новорожденного в штаны отца” (Ярославская, Тульская губ. - Маслова, 1984, с. 103). И м я н а р е ч е н и е. По окончании родов повитуха отправляется к священнику “за молитвой” и “за именем”, а также договориться о дне крещения. В исключительных случаях, если ребенок родился очень слабым и ему грозила смерть, церковь разрешала повитухе самой окрестить ребенка и дать ему имя. У старообрядцев беспоповского толка, известного под названием “Бабушкино согласие”, младенцев крестят именно повивальные бабки (Успенский, 1982, с. 104). В Закарпатье “ребенок, умерший некрещеным, змта, считается чертом и причиняет родителям беспокойство”. Семь лет он остается чертом и все это время требует имя у родителей. “Тогда надо приготовить ему косу, цеп, грабли, метлу и другие предметы, чтобы задать ему работу. Все это делается из дерева, из щепок. Если положить это в гроб, змта не будет возвращаться к матери” (Богатырев, 1971, с. 249). Сходные представления характерны и для белорусов: дитя, умершее без “кста”, 7 лет не разлучается с местом погребения. После 7 лет отходит к небу, но перед этим в темную полночь громко просит себе только имя. На всю жизнь счастлив будет тот, кто даст ему имя (Никифоровский, 1897, с. 18, No 112). Ребенка обычно называли именем святого, день памяти которого был ближайшим “наперед” (т. е. не прошедший, а будущий). Другой распространенный принцип выбора имени — по умершим или живым родственникам, причем мальчика чаще всего называли именем деда. В любом случае с помощью имени новорожденный включается в ту или иную последовательность (святых или людей) и отождествляется со всеми прежними носителями данного имени (ср. частое обыгрывание соотношения человека и его патрона-святого в Житиях). Связь имени и человека распространяется не только на его поведение (ср. нежелание называть на Украине мальчиков Микитой, поскольку предполагалось, что человек с таким именем будет злодеем, — Кузеля, 1906, с. 54), но и на физическое состояние. Распространены представления о том, что в случае слабости и болезни ребенка следует изменить его имя, хотя вообще имя не принято было менять (Гаврилюк, 1981, с. 73). “Получение имени” не только мыслится, но и осуществляется в виде обмена между священником и повитухой (или другими представителями семьи). Священник получает хлеб, пшено, курицу, другие продукты, а младенец — имя. При таком характере обмена и само имя приобретает вполне материальный статус. Здесь следует отметить, что новорожденный включен в длинную цепочку обменов, начиная с того, что его появление на свет представляется как результат обмена между двумя мирами. Из других форм обмена укажем на символическую продажу ребенка, применявшуюся на Украине в тех случаях, когда дети болели или умирали. “Родители, у которых дети умирают, продают новорожденного, передавая его через окно чужой женщине, у которой все дети живы. Женщина покупает ребенка; она стоит на дворе и держит хлеб. Она говорит: „Ни мать, ни отец ни на этом свете, ни на том не имеют с ребенком никакого дела". Потом купившая снова приносит ребенка в дом к настоящим родителям и, положив его на стол, говорит: „Расти, потому что ты мой (роста, бо ти мш)". Далее, обернувшись к родителям, она говорит: „Воспитайте мне этого ребенка". Тогда ребенок получает имя Продан. Его должны звать этим, а не христианским именем” (Богатырев, 1971, с. 251). Имянаречение является, пожалуй, наиболее важным механизмом включения новорожденного в “культуру”. Если до сих пор ритуальными способами формировался облик будущего человека, собственно создавалась его форма, то с получением имени он приобретает новое качество: становится объектом семиосферы, существом, которое может быть названо, узнано, познано. “Через форму и имя человек входит в сферу знакового (обозначаемое—обозначающее) и, следовательно, духовного” (Елизаренкова, Топоров, 1988, с. 153). Имя соотносит его владельца не только с конкретными персонажами социальной истории коллектива, но и, как показал В. Н. Топоров, с прецедентом, положившим начало традиции: “Выбор того же имени, что было у мифологического персонажа эпохи творения, для рядового члена коллектива восстанавливает номенклатурную и ипостасную преемственность внутри данной традиции и обеспечивает трансляцию культурных моделей по временной цепи с наименьшими потерями” (Топоров, 1979а, с. 149). Получение имени означает выход из обезличенного состояния, свойственного персонажам нечеловеческой природы. Ср.: “Без имени ребенок — чертенок”; “С именем Иван, без имени—болван” (Даль, 1984, 2, с. 173). Промежуток между рождением и крещением (приобретением вмени) считается наиболее опасным прежде всего потому, что некрещеный (и не обладающий именем) ребенок легко может быть — подменен нечистой силой (Чубинский, 1877, IV, с.-6; Сумцов, 1880, с. 81; Максимов, 1903, с. 21; Кузеля, 1906, с. 38—39, и др.). В этом широко распространенном сюжете (и не только у славян — ср. англ. changeling) обыгрывается неопределенное состояние ребенка: он почти выделен из сферы чужого, нечеловеческого, но еще не полностью включен в мир людей, в сферу знакового. В к л ю ч е н и е в с о ц и а л ь н у ю с т р у к т у р у. В поздних вариантах родильной обрядности (с ними реально и приходится иметь дело) один из наиболее существенных моментов введения новорожденного в социум заключается в переходе ребенка от повитухи к крестным родителям. По мнению Б. А. Успенского, повивальная бабка представляет языческое начало, а крестные — христианское, и вся процедура передачи восходит к языческому обряду, в котором главная роль принадлежала повитухе, функции которой в условиях христианства распределились между нею и крестными (Успенский, 1982, с. 104). Для нас важнее другое распределение функций: повитуха “лепит” тело человека, с о з д а е т ф о р м у, а крестные д а ю т и м я, приобщают к сфере духовного. Их совместными усилиями создается не просто человек, но одновременно и семиотический феномен. По сути дела, совершается элементарный семиозис, конструируется новая знаковая реальность. То, что главные участники этого процесса — не родители, а посторонние, соотносится с неоднократно упоминавшейся тенденцией ритуала к отделению ребенка от “природы”. В данном случае речь может идти о том, чтобы дать ребенку “настоящих”, не биологических родителей. Не случайно крестные являются главными действующими лицами во все отмеченные моменты жизни крестника—именины, достриги, свадьба и, конечно, крестины, на которых они обязаны покрыть существенную часть расходов, не говоря уже об обязательных подарках. В свою очередь родители ребенка и сами подросшие дети обязаны были посещать и одаривать крестных. В результате, как пишет Н. К. Гаврилюк, “можно сказать, что бытовавшее в сельской среде мнение, что кумовья роднее братьев (“куми рщшш^ чим брати”), довольно точно отражало особенность семейно-бытовых отношений, складывавшихся посредством кумовства” (Гаврилюк, 1981, с. 119). Обычно в восприемники зовет отец новорожденного, и только в том случае, если его нет, обращается с просьбой повитуха. Отказываться от такого приглашения было не принято. В разных локальных традициях в кумовья приглашались близкие родственники, знакомые, соседи. Нередко ими становились те, кто на свадьбе родителей новорожденного были дружкой и подругой (Кузеля, 1906, с. 46). В том случае если прежде рождавшиеся дети умирали, приглашали первых встречных (см., например: Сумцов, 1880, с. 90; Успенский, 1985, с. 74) брата с сестрой, либо муж просит своего братa, а жена — свою сестру (Кузеля, 1906, с. 46). Девушки старались иметь первым крестником мальчика. Первой крестить девочку они избегали, так как считалось, что она может отнять счастье у самой крестной. Иногда кума выбирала кума по своему желанию (Степанов, 1906, с. 233). На выбор крестных родителей влиял и существовавший запрет на их брак между собой. По преданиям, многие озера и пруды возникли на тех местах, где предавались греху кумовья (см. подробнее: Сумцов, 1890, с. 167—171). У южных славян связь между ними считалась равносильной инцесту между братом и сестрой. Вместе с тем распространено представление об особом счастье быть крестными родителями незаконнорожденного ребенка (украинцы, поляки, кашубы, румыны). Белорусы, по сведениям Н. Я. Никифоровского, в восприемники к “выблидку” идут охотнее, так как он получает от Бога счастье с избытком и дарит его крестным. Что бы крестные ни положили под пояс при отправлении к “кету” (вожжи, цедилку) — всего у них будет вдосталь (Никифоровский, 1897, с. 18, № 113; см. также: Ящуржинский, 1893, с. 78; Милорадович, 1900, с. 19; Кузеля, 1906, с. 48). В некоторых областях Украины (в основном на Правобережной Украине) выбиралось несколько пар кумовьев, среди которых наблюдалась определенная иерархия: первая пара называлась “старшими кумовьями”, остальные — “младшими”. Соответственно распределялись обязанности и расходы (см. подробно: Гаврилюк, 1981, с. 121 и далее). Число крестных родителей на Гуцульшине достигало двадцати пар. Коллективное кумовство — специфический институт, способствовавший укреплению и развитию инфраструктурных связей в коллективе между группой родственников и “чужими”. При этом старались брать в кумовья “чужих”, так как “своi i так рщш...” (Гаврилюк, 1981, с. 125), тем самым расширяя сферу “своего”. Вернемся к процедуре передачи ребенка. Крестные родители не просто получали, а в ы к у п а л и его у повитухи. Ребенок в это время находится на вывороченной шубе, разостланной на полу или на столе (Сумцов, 1880, с. 88; Иванов, 1897, с. 29; Кузеля, 1906, с. 49; Зеленин, 1914—1916, с. 60, и др.). Повитуха передает ребенка со словами: “Даем вам некрещеное, а нам принесите крещеное”. Учитывая близость повивальной бабки к области чужого, с которой она вступает в непосредственный контакт во время родов, передача младенца крестным может рассматриваться как еще один момент в процессе его очеловечивания. Вместе с тем в течение всего переходного периода остается актуальной идея промежуточного (между “природой” и “культурой”) состояния героя ритуала. В этом смысле очень показательным атрибутом .является шуба. Ее “двойная” принадлежность (“культуре” и “природе”) соответствует двум формам ее использования (мехом внутрь или наружу), причем во втором случае закономерно актуализируется идея богатства, которая является основной в мотивировках участников обряда (о связи волос, шерсти с идеей богатства и соответственно с культом Волоса см.: Успенский, 1982, с. 101—106). 48 Вынос ребенка в церковь и его возвращение в дом крещеным весьма значимы, поскольку это перемещение дублирует основной пространственный ход ритуала: путь в “чужое” пространство за ребенком и возвращение с ним в свой мир (подробнее об этом см. в разделе о роженице). Путь в церковь мыслится как далекий и опасный (ср. аналогичные представления в свадьбе и похоронах). Перед отправлением крестные с младенцем присаживаются на несколько минут на лавку. В Витебской губ. “чтобы дитя было крепко и здорово впоследствии, кума присаживается на точильный камень, нарочно для этой цели принесенный в избу” (Никифоровский, 1897, с. 19, № 125). Для успешного преодоления пути крестным дается уголь, хлеб и другие предметы. Кума должна все это выбросить по дороге через правое плечо, не оглядываясь (Иванов, 1897, с. 29).Через правое плечо назад отправляются вещи, приносящие счастье, а через левое — несчастье (ср. широко распространенные представления о том, что за спиной справа находится ангел, а слева—дьявол). Поэтому бросание через правое плечо может рассматриваться как вариант жертвоприношения. У белорусов те же предметы должны быть вместе с ребенком все время его пребывания вне дома (Шейн, 1902, с. 390). По дороге в церковь кумовья должны соблюдать ряд предписаний: идти быстро, не оглядываться, не разговаривать, не мочиться и т. д. (см., например: Ящуржинский, 1893, с. 77; Кузеля, 1906, с. 49, и др.). При крещении мальчика обычно держит кума, а девочку — кум. То обстоятельство, что сам акт крещения уподобляется рождению (т. е. происходит как бы “настоящее” рождение), подтверждается актуализацией тех же примет, предзнаменований, гаданий, что и во время родов. Важное значение придается дню крестин и времени суток, положению тела ребенка в момент крещения, особенностям его поведения в этот момент (например, крик и плач ребенка расцениваются как добрый знак; если ребенок в этот момент мочится — дурное предзнаменование). Повсюду распространенным является гадание с воском и волосами новорожденного в купели (потонут — умрет, не потонут — будет жить). Родильные свечи и другие атрибуты крещенья тщательно сохраняют и в дальнейшем используют при гаданиях в наиболее важные моменты жизни (перед Новым годом, перед свадьбой и т. д.). Значим набор подарков, который крестные приготовили для ребенка. В их число входили крестик, рубаха, пояс (Маслова, 1984, с. 105) — тот необходимый минимум предметных символов, посредством которого человек (свой, живой, крещеный и т. п.) отличается от нелюдей (чужих). Особое внимание уделяется обратному пути. Внесение ребенка в дом изображается как его п е р в о е внесение и приобщение к домашним ценностям. На порог кладут различные предметы (например, угли, нож, топор, ключи), через которые крестные должны переступить вместе с ребенком (или наступить на них); нередко к порогу прикладывают и самого ребенка (Богатырев, 1971, с. 250; Гаврилюк, 1981, с. 138—139). 49 Иначе поступают в тех случаях, если “дети в доме не ведутся”. Ребенка вносят в дом не через двери, а подают в окно (Ящуржинский, 1893, с. 78). Тем самым подчеркивается идея прихода ребенка из иного мира. В Закарпатье в аналогичных случаях ребенка не только передают через окно, но и “продают” его родственникам, соседям или чужой женщине. В Полтавской губ. младенец первый год считается как бы живущим у восприемников. По истечении этого срока мать “выкупает” свое дитя за три ржаных хлеба, платок и водку (Иваница, 1853, с. 351). Кроме символической продажи и на Украине, и в Белоруссии принято было приглашать “збожжих кумов” (первых встречных) и, вопреки правилам, родных брата и сестру, в особенности близнецов (Никифоровский, 1897, с. 16—17, № 108—110). Последующая серия ритуальных действий ориентирована на приобщение ребенка к обоим “центрам” дома — печи и красному углу. В Черниговском Полесье “мать принимала окрещенного ребенка не иначе, как находясь на печи” (Гаврилюк, 1981, с. 139). Широко распространено прикладывание ребенка к печи. В Закарпатье “ребенка ставят на ощшок (плоский пресный хлеб), чтобы его в доме любили так же, как хлеб”. В этот день ребенок должен прикоснуться не только к печи и хлебу, но и к столу: “Ребенка кладут на стол, чтобы его почитали как стол” (Богатырев, 1971, с. 250; ср.: Сумцов, 1880, с. 82). В Витебской губ. кума кладет мальчика на “господарьское мейсцо” (в красном углу), а девочку на загнет, поближе к “коню”, чтобы она в будущем любила “кухариць”. Иногда она кладет младенца под стол, чтобы дитя было “шпаркое”, т. е. ловкое, быстрое (Никифоровский, 1897, с. 22, № 148). Кумовья возвращают крещеного ребенка бабке (повитухе), а та передает его матери с куском хлеба (Харьковская губ.). Ребенка снова кладут на шубу, где прежде лежала монета, “чтобы ребенок был богат” (Иванов, 1897, с. 30). После этого бабка укладывала ребенка в “колыску”, куда перед этим помещала кота, и в заключение говорила: “На кота дримота, а на дитя ростота” (Иванов, 1897, с. 30; ср.: Никифоровский, 1897, с. 24, № 159). Аналогия с новосельем здесь достаточно очевидна. Символика новоселья, как мы увидим дальше, вообще очень значима для ритуалов жизненного цикла. Собственно, каждое изменение статуса может быть представлено и как п е р е с е л е н и е в новый дом, который в свою очередь входит в объем доли человека на новом этапе его жизни. Завершаются крестины обедом, на котором в отличие от празднования родин собирается гораздо более широкий круг участников, причем не только женщин, но и мужчин. Кроме лиц, участие которых считалось обязательным (родители ребенка, его крестные, повитуха), приходили родственники, соседи и в принципе допускалось присутствие любого гостя, но с условием, что каждый приходит с подарком. Приносят всевозможные продукты (мед, рыбу, яйца, крупу для каши, овощи, фрукты) и готовые изделия (хлеб, блины, колбасы, пироги и т. п.). Мужчины обычно шли на крестины с хлебом, водкой и мелкими деньгами (см., например: Кузеля, 1906, с. 56—57; Гаврилюк, 1981, с. 141 и далее). 50 Во время обеда новорожденный лежит в переднем углу на вывороченной мехом вверх шубе (Успенский, 1895, с. 75; Маслова, 1984, с. 108). Одаривание роженицы в некоторых местах Украины сопровождалось пожеланиями полноты, наполнения, ср.: “Як вареник повний, щоб и породшля повна була”; “Що вийшло з не^ то щоб поповнилося” (Малинка, 1898а, с. 8; Гаврилюк, 1981, с. 141). У русских в этой ситуации обычным было пожелание быстрого роста, у белорусов — пожелание того, чтобы “в гэтом доме было много деток на палу, жеребятков с телятками на двару, парасяток с игнятками на двару; всякого добра гэтому двару” (Радзшная поэзiя, 1971, с.
81). П о л у ч е н и е д о л и. Важнейшим условием жизни человека представлялось обретение доли (части) жизненной силы и благ из общего их запаса, который распределяется между всеми людьми. Славянские представления о доле характеризуются двойственностью. С одной стороны, доля каждого человека предопределена высшим судом (жребием), с другой—эта предопределенность не является абсолютной: доля не только дается, но и берется; ее объем и характер (хорошая — плохая) зависят от различных обстоятельств; в некоторых ситуациях человек сам выбирает ту или иную долю. Такая неоднозначность индивидуальной доли проявляется также в том, что в роли ее подателя могли выступать не только мифологические персонажи различных уровней, но и мать ребенка, его восприемники и другие лица. Ср.: “А я хлопец несчастливый. Чи в лiсi родився? Чи в поле хрестився? Чи таки куми прийшили, Щастя, долi не принесли; Чи такая баба брала, Щастя, долi не вгадала” (Карский,1916, III, 211). Вместе с тем судьба ребенка определялась уже временем и местом рождения. Благоприятное время рождения — утро. Однако значение имело не только время суток, но и день недели, фаза месяца, будни или праздники. Ср. характерные приметы, собранные в Харьковской губ. П. Ивановым: “Як родыця дытыиа у ночи пид вылыки праздных: Риздво, Хрыщеше, то з его ны буде добра: буде калика або малоумне”; “родившийся под воскресенье будет сладострастен, похотлив”; “родившийся под понедельник будет ведун, но для этого следует ему поститься по понедельникам”; “родившийся под четверг будет богат” (Иванов, 1897, с. 26; ср. также: Сумцов, 1880, с. 74; Кузеля, 1906, с. 28—29). Удачный момент появления ребенка на свет — тот отрезок времени, когда природная жизненная сила проявляется в максимальной степени (ср. идею сочетания силы, удачи, крепости в таких условиях, как русск. пора, спора — см.: Иванов, Топоров, 1965, с. 68—69; Седакова, 1983, с. 36). В отличие от времени место рождения необязательно предопределено судьбой — оно может быть и выбрано. В той же Харьковской губ. “при трудных родах бабка отыскивает счастливое место, водя для этого больную по разным местам в хижке и даже (в с. Ново-Николаевке) в сарае, гумне” (Иванов, 1897, с. 25). Показательно, что в самой процедуре выбора места заложена идея отделения одной части пространства от другой и соотнесения их с понятиями доля и недоля. На характер доли ребенка (ее наличие или отсутствие) указывают многочисленные приметы. “По положению и виду ребенка при появлении его на свет и по времени рождения бабка предугадывает судьбу его. Если ребенок родится лицом вниз, скоро умрет. Если с длинными волосами на руках или на ногах — будет счастлив; — в сорочке — будет счастлив; — перевитой пуповиной — будет солдат; — дочь, похожая на отца, или сын, похожий на мать, — счастливы. Родившийся с зубами будет знахарь, плут и все глазит” (Иванов, 1897, с. 26). В конечном счете доля определялась стечением многих обстоятельств (о некоторых из них мы еще будем говорить). Любопытно, что рождение, как и смерть, могло обозначаться словом “случай” (укр.), которое в русских говорах имело значение “счастье” и, по мнению А. Потебни, содержало идею столкновения, встречи (Потебня, 1914, с. 190). Вместе с тем концепция доли и ее распределения имели и обрядовое воплощение. Именно в этом плане можно, видимо, интерпретировать действия, связанные с главным блюдом крестинного обеда—с кашей. В Тверской губ. и сам этот обед носил название каша. При первой каше пьют за здоровье новорожденного и “всех хрещоных”; при второй каше отец втыкает все ложки в кашу и требует выкуп за ложки. Повивальная бабка при этом требует денег на то, чтобы “помаслить кашу”. Отцу подносят ложку каши с солью, которую он съедает и подпрыгивает со словами: “Дай Бог, чтобы так нарожденый вспрыгивал” (Лебедев, 1853, с. 184—185). В Тульской губ. обязательными были две каши — гречневая и пшенная. Там же, как и в других местах, отцу подносили ложку соленой каши. Каждый из присутствовавших в ответ на угощение обязан был отдарить деньгами. Кум получал от кумы платок, а давал деньги. От матери ребенка крестные родители получали по пирогу и в ответ давали ей по 15—20 копеек или вещи—платок, чай, сахар, мыло и т. д. (Успенский, 1895, с. 75—77). При рождении нового ребенка возникает необходимость перераспределения общей доли (ср.: Страхов, 1983, с. 99). Эта семантика особенно явственно проступает в тех случаях, когда на крестины приглашаются все главы семей деревни и каждый из них уносит с крестинного обеда немного каши для своих детей (Zelenin, 1927, S. 295). Таким образом, каждый ребенок селения получал свою часть каши, свою долю после очередного перераспределения. Показательно, что каша — не только крестинное, но и свадебное, и поминальное блюдо, т. е. используется всякий раз, когда возникает необходимость символического перераспределения жизненных благ и ценностей — своего рода потлач. Очень интересный обряд с кашей, подтверждающий эти соображения, зарегистрирован на украинском Полесье. По описанию Н. К. Гаврилюк, эту кашу повитуха готовила специально крутой на молоке с маслом (салом и медом) и приносила на обед. В конце обеда она ставила горшок на стол, накрывала его хлебом с солью или блином и предлагала разбить его тому, кто даст больше денег. Присутствующие клали мелкие деньги и принесенные с собой подарки, но по традиции больше всех должен был положить крестный отец и тем самым купить себе право разбить горшок. При этом он старался разбить его так, чтобы каша осталась целой. Повитуха раздавала кашу присутствующим, иногда в те же черепки от горшка, которые затем выбрасывались в огород для того, чтобы “гарбузы уродили” (Гаврилюк, 1981, с. 143). Учитывая сказанное выше о распределении каши между всеми детьми селения (наделение каждого ребенка его долей), можно предположить, что черепки в свою очередь символизировали самих детей (характерен при этом перенос на детей таких признаков, как твердость, обожженность, сделанность—ср. также крутость каши). Обращают на себя внимание и явные переклички со свадебным обрядом: разбивание горшка, связь с гарбузами (которые, кстати, вручаются сватам в случае отказа). “Д о д е л ы в а н и е” р е б е н к а. В день крестин практически все действия участников этого обряда ориентированы на “формирование” его физических свойств. Поднимают хлеб и ломают его на высоте (чтобы быстрее рос); с этой же целью выплескивают вино в потолок, бросают в потолок кашу, подпрыгивают после крестинного обеда; крестные должны больше говорить (чтобы ребенок быстрее заговорил); дети — больше бегать (чтобы новорожденный быстро бегал); кум приносит воду без коромысла (чтобы ребенок не стал горбатым); крестные перед отъездом отдыхают (чтобы крестник был спокойным) и т. п. (Никифоровский, 1897, с. 22, № 144, 146; Zelenin, 1927, S. 296—297). В аспекте “доделывания” младенца заслуживают внимания действия, совершавшиеся над слабым, больным новорожденным. Если не помогали обычные средства, его “перераживали”: мать становилась на место происходивших родов и с помощью призванной бабки до трех раз протаскивала ребенка через ворот своей сорочки сверху вниз (Успенский, 1895, с. 88). Мотив “переделывания” ребенка особенно ярко проявляется в его обрядовом “перепекании”, причем любопытно, что обычно перепекали больных собачьей старостью, сухотами. Больного ребенка клали на хлебную лопату (обычно это делала мать) и сажали его в печь, как это делается с хлебом, а чаще—имитировали такое сажание (Иванов, 1889а, с. 52—53; Балов, 1890, с. 99; Никифоровский, 1897, с. 40; Попов. 1903а, с. 69—70). По словам Г. Попова, “основанием для этой операции считается то, что будто бы такой ребенок не допекся в утробе матери” (Попов, 1903 а, с. 69). Символика этого обряда достаточно прозрачна и, как совершенно справедливо пишет современный исследователь, “основана на отождествлении ребенка и хлеба, выпечки хлеба и появления ребенка на свет: его как бы возвращают в материнскую утробу (печь), чтобы он родился заново” (Топорков, 1988, с. 129). Для нас особый интерес представляет не столько “перепекание”, сколько “допекание”, которому в некоторых местах (Владимирская губ.) подвергались все новорожденные. Т. е. предполагалось, что всякий ребенок рождается “сырым” и первоочередной задачей является формирование его физического облика. Использование во всей этой процедуре кулинарного кода представляется вполне естественным, причем ассоциация ребенка с хлебом, который в свою очередь является устойчивым символом судьбы, доли человека и т. п., кажется далеко не случайной. Показательно, что, например “от испуга и чаров” ребенка клали в квашню на тесто и, закрыв крышкой, держали там около получаса (Шейн, 1902, III, с. 78). Кроме перепекания практиковались и другие способы “переделывания” больных младенцев: протаскивание через дупло, расщепленное дерево и другие отверстия (например, хомут), символизирующие вход в иной мир (о связи ярма с представлениями о беременности см.: Гамкрелидзе, Иванов, 1984, с. 685). В любом случае обретение ребенком необходимых физических кондиций мыслится как временное возвращение в материнское лоно (иной мир). “О т к р ы т и е” о р г а н о в. Стремление придать естественным процессам искусственный характер прослеживается в обрядах, совершаемых после крещения. Человек должен видеть, слышать, ходить, говорить, но эти свойства не просто со временем приходят к ребенку, а появляются в результате выполнения определенных ритуальных действий. В некоторых районах Украины через день после крестин совершались похристини (продирини, очедирини). Гостей собирают для того, чтобы “оченята продирать дитиш”, т. е. открывать глаза ребенку (Zelenin, 1927, S. 300). В Витебской Белоруссии младенцу, принесенному от “кста”, протирают серебром глаза “ради зоркости” (Никифоровский, 1897, с. 23, № 153). Специальных обрядов, посвященных наделению ребенка способностью слышать, в раннем возрасте обнаружить не удалось (о прокалывании ушей в более позднем возрасте см. ниже), но, может быть, именно с этим связан общепринятый обычай приподнимать младенца за уши через год после рождения. У соседних народов, в частности у сегозерских карел, повитуха прокалывала ухо новорожденному для того, чтобы он не умер (Сурхаско, 1985, с. 34). Здесь прокалывание уха явно соотносится с идеей искусственного преобразования младенца как условия его отторжения от сферы природного. По виду ушей новорожденного, их твердости или мягкости судили о его дальнейшей судьбе: “коляныи вухи нова-нарождэнца” говорят в пользу его долговечности, тогда как мягкость их, отвислость и разность положения служат указанием на недолговечность (Никифоровский, 1897, с. 10, № 69). Как и у других народов (см.: Чеснов, 1991), у восточных славян признак твердости/мягкости по отношению к новорожденному является определяющим: взросление мыслится как отвердение тела, укрепление его костей (само слово “младенец” обнаруживает при этимологическом анализе такие значения, как 'мягкий', 'нежный', 'слабый'; см.: Иванов, Топоров, 1984, с. 91). У белорусов во время обряда размывания рук и первого купания ребенка повитуха говорит: “Будь богат, как осень, красен — как весна, крепок — как дорога” (Zelenin, 1927, S. 299). В соотнесении идеи крепости и дороги заложен глубокий смысл — это и метафора жизненного пути, и неразрывная связь самой жизни с движением, перемещением в пространстве. С п о с о б н о с т ь х о д и т ь — необходимый признак человека. Широко распространено представление, что новорожденные дети (в отличие от животных) лишены этой способности по той причине, что “еще в материнской утробе ножки каждого дитяти связываются невидимыми путами... У иных детей эти путы крепче: такие дети дольше не ходят. Тогда нужно „разрезать путцы и освободить" дитя. К головке дитяти привязывается „куделя", и мать без веретена прядет возможно длинную и толстую нитку, делает из нее путо, которым опутывает дитя, и, поставив его на „дыбки", одним взмахом ножа разрезает путо промеж ног” (Никифоровский, 1897, с. 29, № 202). Ребенка, который долго не ходит, ведут за руки через ток (Zelenin, 1927, S. 300) или водят по камням (гладышам), собранным со дна пересохшего ручья (Никифоровский, 1897, с. 29, No 200). Видимо, в обоих случаях предполагается, что ребенку недостает крепости и твердости, которые свойственны току и камням. Дети, которые и после этого не начинают ходить, зачисляются в категорию “сидней” (“сидунов”). Сидни считаются подменными детьми, и именно неспособность ходить указывает на их нечеловеческую природу. С. П. Бушкевич справедливо усматривает связь представлений о сиднях с представлениями об аномалиях конечностей демонических персонажей (Бушкевич, 1988, с. 125—127; там же о сюжете сидения героя в былине и сказке). К идее подвижности/неподвижности объекта ритуала мы еще будем неоднократно возвращаться при анализе других обрядов, а теперь вновь обратимся к мотиву крепости (твердости). Важный признак “отвердения” ребенка — п о я в л е н и е п е р в ы х з у б о в. Показательно, что у многих народам только после этого можно было убрать от ребенка твердые и острые предметы (нож, ножницы, ключи, стрелы, камешки, зубы животных), которые клались в его колыбель сразу после рождения и, по всей вероятности, били призваны компенсировать недостаточную твердость младенца (Кулемзин, 1984, с. 121; Чибиров, 1984, с. 171). Зубы детям приносит мышь, поэтому, например, белорусы считали, что легкому прорезанию зубов помогает ношение на шее мешочка с мышиною головой, оторванной у живой мыши и превращенной в порошок (Никифоровский, 1897, с. 27, № 185). Появление мыши в контексте представлений о трансформации младенца в человека весьма симптоматично. Как показал анализ “мышиной темы” в мифологии и фольклоре (Топоров, 1977), образ этого животного возникает в тех сюжетах, где речь идет о проявлении способностей (точнее, сверхспособностей) человека или их лишении (умение петь, танцевать, входить в транс; память, прорицание; слепота). В свою очередь показательно, что “развязывание” языка и ума ребенка также соотносится с темой его “отвердения”. Среди многочисленных запретов в первые годы жизни ребенка одним из наиболее распространенных и устойчивых был запрет стричь волосы (и обрезать ногти) в течение первого года жизни. Мотивировалось это тем, что иначе можно “отрезать язык” и ребенок долго не будет говорить (Дивильковский, 1914, с. 599; Zelenin, 1927, S. 304). Здесь следует отметить особое отношение к волосам (ногтям, зубам) в традиционных верованиях. Несомненно, их выделенности в сфере ритуально-мифологических представлений “помогли” такие свойства, как твердость, “опережающий” рост, необходимость искусственного укорачивания ногтей и волос, сменяемость зубов. Кроме того, все эти части объединяются общим значением нетленности, принадлежности к иной, нежели остальное тело, субстанции. О. А. Седакова считает, что в обрядовых действиях и поверьях (применительно к погребальному комплексу) тело человека делится на смертную часть (плоть) и бессмертные (кости, волосы, ногти, зубы) “или, что то же, при жизни принадлежащие смерти” (Седакова, 19836, с. 60). Родильная обрядность, кажется, не противоречит такой интерпретации, но важно то, что “иноприродность” этих частей тела отчетливо осознавалась и всякое вмешательство, стремление “подправить” их рост имело выраженную ритуальную направленность. И наоборот: переход человека из одной возрастной группы в другую, как правило, отмечался всевозможными манипуляциями именно с этими частями тела (чаще всего — с волосами). В этом отношении особенно показательно первое пострижение волос у ребенка. Его сажали на стол (нередко — на кожух, под который клали веретено или гребенку для девочки, топор или нож для мальчика), и повивальная бабка (или крестные родители) стригли волосы, сначала крестообразно, а затем и всю голову. В этот день ребенку впервые дарят новую рубаху, а в некоторых местах впервые опоясывают его и надевают крестик (Трунов, 1869, с. 48; Балов, 1890, с. 99; Шейн, 1902, III, с. 78; Степанов, 1906, с. 231; Zelenin, 1927, S. 306, и др.). Несмотря на кажущуюся простоту, этот обряд наполнен глубоким мифологическим содержанием. Вернемся к запрету стричь волосы в течение первого года. В мотивировке этого запрета волосы связываются с даром речи, способностью говорить. Связь волос с языком и разумом в традиционных представлениях очень устойчива. Можно указать на такие широко известные паремии, как: “Волос долог, а язык длинный”; “Волосу многонько, а разуму маленько”; “Ни голосу ни волосу не верь”; “Голосок, что бабий волосок (тонок да долог)”; “Под один голосок, под один волосок, под одно платьице”; “Голос в голос, волос в волос (точь-в-точь)” (Даль, 1955, I, с. 235, 370). Распространенный мотив выковывания языка и голоса кузнецом обнаруживает точную параллель в мотиве выковывания двух тонких волос (судьбы) в былине о Святогоре. В игре с характерными вариантами названий “в голосянку” или “в волосянку” кто- нибудь из парней выходил на середину избы и громко произносил: “Ну, давайте-ка, ребята, Голосянку тянуть, Кто не дотянет, Того за волосы-ы-ы-ы-ы!..” И парень, и те, кто с ним заодно, начинают тянуть “ы” до бесконечности. Остальные стараются рассмешить их, и если это удается, таскают их за волосы (Максимов, 1903, с. 306). Ср. игру “в молчанку” (отчетливо связанную с темой смерти), в которой стараются рассмешить, для того чтобы прервать молчание. Вообще нужно отметить, что некоторые формы регламентации речевого поведения так или иначе эксплицируют связь волос и говорения. Например, староверы отказывались загадывать загадки с показательной аргументацией: “Загадку сказать все одно, что волос сорвать—грех” (Садовников, 1876, с. 331, примеч. к №2367) —ср. к этому неслучайный параллелизм в выражениях “сорвать волос” и “сорвать голос”. Не менее устойчива и связь волос с разумом, в частности с памятью. Так, если долго не находится какая-нибудь вещь, то в Пошехонье “подвязывают черту бороду”, для чего ножку стола следовало перевязать платком и сказать: “Черт, черт, поиграй, да назад отдай” (Балов, 1901, №4, с. 119—120). В Вятской губ. считалось, что “сон будешь помнить до тех пор, пока не пошевелишь свои волосы” (Гаген-Торн, 1926, с. 82). К этому следует добавить и исключительно большую роль волос в таких важных сферах, как гадание, прорицание (ср. сказочный мотив волос из бороды дьявола или колдуна как орудия прорицания), ворожба. Традиционная интерпретация этих и многих других примеров устойчивых схождений волоса и языка, разума, основана на универсальных представлениях о связи волос с такими идеями, как судьба, душа, некая сила, заключенная в волосах, и т. д. Вероятно, эти идеи “принимали участие” в семантической судьбе интересующей вас связи, в ее закреплении и обогащении смыслами, но вряд ли с их помощью можно выявить исходные причины. Между тем волос и язык (разум) в традиционных представлениях сопоставлялись прежде всего в качестве основных признаков животных (и шире — нелюдей) и соответственно людей. Животные (скот) характеризуются наличием шерсти и отсутствием дара речи (немотой) ; человек — способностью говорить (мыслить) и отсутствием шерсти. В этом поле признаков волосы — это то, что объединяет людей и животных и нарушает симметрию распределения признаков. Сочетание длинных (косматых, нестриженных, неубранных) волос и способности говорить—типичный признак некоторых демонологических персонажей (домовых, леших, русалок и др.). Ритуальное обрезание волос можно, видимо, рассматривать как искусственное “выравнивание парадигмы”. Обрезание волос “провоцирует” способность говорить и в конечном счете определяет статус человека. Вместе с тем обрезание волос является очередной операцией по “созданию” человека. Отрезанные волосы символизируют его прежнее, “докультурное” состояние. Принадлежность к роду человеческому закрепляется тем, что он наделяется “человеческими” признаками (пояс, крест). С этого момента ребенок начинает отвечать основным классификационным признакам, присущим человеку. Итак, отметим наиболее существенные моменты начального этапа ритуального сценария жизни. Рождение ребенка влечет за собой возникновение несоответствия между самим фактом его существования и отсутствием у него статуса человека. Цель и задача ритуала — устранить это несоответствие. Стратегия действий состоит в том, чтобы лишить новорожденного “природных” качеств и одновременно наделить его культурными свойствами и признаками. Другими словами, для того чтобы новорожденный превратился в человека, необходимо его создать, “сделать”. По сути дела, в ритуале и происходит “истинное” рождение ребенка. Именно в этом смысле можно говорить о том, что ритуал и есть событие, а не следует за ним. Показательно, что сами роды проходят, как правило, в строжайшей тайне и в норме (когда они проходят без осложнений) не имеют обрядового характера. Мотив “делания” — один из центральных для родильной обрядности. Как видно из изложенного материала, ритуальное создание человека включает несколько основных моментов: создание нужной формы (границ, пределов, размеров); наделение способностью видеть, слышать, двигаться и далее, “внутрь”: способностями говорить, помнить, чувствовать. Наделение именем завершает процесс создания нового семиотического объекта, обеспечивает его вхождение в семиосферу. Но всего этого оказывается недостаточным для того, чтобы он приобрел статус человека. Необходимо наделить его долей, запасом жизненной силы, только ему уготованной судьбой. Параллельно совершается отделение младенца от “чужого”, “природного” (ср. обмывание и аналогичные процедуры удаления признаков чужести) и включение его в мир людей. На уровне пространства происходит постепенное перемещение ребенка от периферии* к центру, к тем объектам (красный угол, печь), которые символизируют основные ценности коллектива. На уровне социальной структуры происходит установление связей не столько в рамках семьи, сколько за ее пределами посредством выбора крестных родителей. Вполне вероятно, что основной смысл института восприемников заключался как раз в том, чтобы дать младенцу “настоящих” (узаконенных культурой) родителей, а не просто биологических особей, чтобы включить ребенка в социальную структуру более высокого таксономического уровня, чем семья. При этом • Роды обычно происходили в бане. хлеву, стодоле, о чем еще будет сказано специально. 58 и семья включается в новые связи. Глубоко символично одевание ребенка в “старизну” (ношеную одежду родителей) — один из первых актов наделения его человеческими признаками, включения в категорию “своих”. Первое обрезание волос сопровождается и наделением атрибутами, указывающими на принадлежность миру культуры (пояс, крест). В результате всех этих мер создается человек, совершается его “настоящее” рождение. Введение различий по признаку пола. Как уже отмечалось, в младенческом возрасте ребенок считается бесполым существом (дитя, “оно”, одинаковая одежда для девочек и мальчиков и т. п.). В конкретных локальных традициях установлены свои (часто весьма различающиеся) сроки, когда возникает необходимость культурного признания половой принадлежности. До тех пор пока его нет, естественные половые различия не принимаются во внимание. Только с помощью специальных ритуальных действий они не просто приобретают “истинное” значение, получают своеобразную санкцию на существование, но как бы искусственно создаются. Наделению ребенка “культурными” признаками пола посвящены постриги (бел. застрижки, укр. пострижчини, обстрижчини). У русских и украинцев этот обряд мог совмещаться с первым обрезанием волос и в таком случае совершался через год после рождения (см. о нем выше). Но в некоторых местах на Украине пострижение волос “хлопчика на чоловiчу стать, а дiвчинку на жиноцьку” (Кузеля, 1907, с. 106) происходило в пятилетнем возрасте. У белорусов застрижки совершались на третьем году (для сравнения: у сербов — на третьем, пятом или даже седьмом году; у поляков — на седьмом году — Нидерле, 1956, с. 184). По летописным свидетельствам, постриги над княжескими детьми и ритуальное посажение мальчиков на коня происходили в возрасте двух-трех лет (Срезневский, 1895, с. 1266—1267; Зеленин, 191la, с. 235). При определении срока постригов руководствовались не только “хронологическими” принципами. В некоторых районах Витебской Белоруссии волосы мальчиков стригли не раньше “детского хода”, у русских Олонецкой губ. мальчика “ставили на топорище”, когда он “в первый раз засмеется” (Никифоровский, 1897, с. 33; Михайловская, 1925, с. 624). Судя по поздним данным, основными моментами пострига были посажение ребенка на объект или рядом с объектом, символизирующим мужскую или женскую сферу жизнедеятельности (для мальчиков — конь, топор, борона, сабля, различные “мужские” инструменты; для девочек — веретено, прялка, чесальный гребень, пряжа и др.); обстрижение волос мальчику и заплетение косы девочке; переодевание их соответственно в мужскую или женскую одежду (мальчик впервые надевал штаны или шапку, а девочка — юбку, а иногда — платок); угощение всех участников ритуала (Трунов, 1869, с. 47; Довнар-Запольский, 1894. IV, с. 38; Никифоровский, 1897, с. 33; Гаврилюк, 1981, с. 177—223; Маслова, 1984, с. 106—107, и др.). 59 Разумеется, далеко не везде эта схема выдерживалась. Существуют сведения и о том, что различия в одежде проявлялись гораздо позже, в 15—16 лет. Эти факты, собранные и обобщенные Д. К. Зелениным, дали ему основание видеть в них реликты обрядов, посвященных совершеннолетию (Зеленин, 1911). К подобным воззрениям мы еще вернемся, а сейчас следует отметить, что фрагментарность сведений о постригах, относительно ранние сроки и большой разброс этих сроков явились препятствием для более или менее удовлетворительной интерпретации самого обряда. Многих исследователей соблазняла возможность видеть в постриге следы инициации, но останавливали ранние сроки. “Если бы постриги, — писал Л. Нидерле, — совершались всегда в более поздние годы жизни ребенка, то мы с полной уверенностью могли бы полагать их обрядом, символизирующим переход его в более зрелый возраст, как это было у германцев. Но у славян именно древнейшие известия и относят этот обряд к младенческому возрасту, и поэтому не остается ничего другого, как предположить, что он являлся символом перехода ребенка из-под опеки чисто материнской в попечение отцовское” (Нидерле, 1953, с. 184). Думается, что в такого рода рассуждениях проявилась инерция понимать под инициацией лишь puberty initiation — посвящение в брачноспособное состояние, между тем как это один из многих видов инициации (ср. целые серии инициации в шаманских традициях). Безотносительно к тому, как классифицировать обряд пострига (нет препятствий видеть в нем и одну из возрастных инициации), основной его смысл, видимо, заключается в том, чтобы “создать” с помощью культурных образцов пол ребенка. Принято считать, что постриги касаются главным образом мальчиков. Если этот термин понимать буквально, то действительно во время этого обряда стригли почти исключительно мальчиков. Н. Я. Никифоровский, описывая белорусский вариант обряда, специально оговаривает, что у девочек волосы “не пыдсикаютця”. Для девочек тот же смысл имеет п е р в о е з а п л е т е н и е к о с ы. Например, на Гуцульшине заплетали косы девочке первый раз, когда ей минует 5 лет. Для этого специально приглашали “сохтивну жшку”, которая заплетала косы “у хрест”: берет спереди, с затылка, с правого уха, с левого и завязывает на середине, говоря: “Як я звезую усе волосе на тоб^ аби ci тримало з ycix штирох боюв, так аби с тебе везали з ycix боюв парубки, одiвцi, дщицю сини, тай котре май старши парубки у крац котрий тебе уздрит, то так аби за тобов умаiвав, як риба за водов!” (Шухевич, 1902, с. 8). С этого момента девочку начинают одевать не просто в рубаху (как и мальчика), а в “женскую одежду”. При аналогичном ритуале у белорусов (в десятилетнем возрасте) девочке “непременно прокалывали уши и вдевали серьги” (Шейн, 1902, III, с. 10). Следует отметить, что в некоторых культурных традициях прокалывание ушей во время инициации символизирует появление своего рода с в е р х с л у х а, например способности слышать звуки сакральных инструментов (Абрамян, 1983, с. 78). 60 Обряд пострига завершался угощением, носившим ярко выраженный обрядовый характер. Во многих деталях и по основному смыслу оно совпадало с крестинным обедом. Например, на Украине по случаю пострижения пекли “великий” пирог, который разламывали над головой ребенка с пожеланием “щастя i долГ’ (Харьковская, Черниговская губ.). В тех местах (северо-восточные области), где кроме большого именинного пирога пекли маленькие пирожки, первый из них также разламывали над головой ребенка, “чтобы никогда не болел, чтобы рос высокий, достойный и богатый” (Гаврилюк, 1981, с. 187). К обряду пострига близки и некоторые другие действия ритуального характера. В возрасте от трех до семи лет в западных областях России и в Белоруссии происходило “посвящение” девочки в пряхи: в торжественной обстановке она выпрядала первую нить, которую затем сжигали (или берегли до свадьбы и использовали ее при изготовлении “красоты”), а образовавшуюся золу девочка должна была проглотить, чтобы быть хорошей пряхой (‘^a зъяси — будщи хорошая пряха” — Добровольский, 1894, с. 349—350). Как уже отмечалось, сжигали (или прятали) и остриженные волосы. Этот обряд примечателен не только тем, что в нем отчасти дублируются основные символы и операции пострига. Выпрядение нити имело, по всей видимости, и более глубокий мифологический смысл. Не говоря уже об устойчивой связи нити с волосами, с представлениями о судьбе, доле и т. п., следует отметить особую актуальность идеи п р о т я ж е н н о с т и для ритуалов, маркирующих начальные этапы жизненного пути, — ср. использование необычно длинных (до 2 м) и узких свивальников, шнуров, поясов и др. (Маслова, 1984, с. 104). С этой точки зрения выпрядение нити могло соотноситься с символическим оформлением основных характеристик жизненного пути и важнейшей из них — протяженности, длины века. Как показывают исследования детства, возраст от 5 до 7 лет во многих (если не во всех) культурных традициях считается особым периодом (см., например: Кон, 1988, с. 96— 97). В этом возрасте дети начинают осознавать свою половую принадлежность, что проявляется, например, в характере детских игр, выборе партнеров и т. п. Именно половая самоидентификация считается признаком появления ума и стыда у детей (бесстыдство равносильно без-умию или недоумию). Характерно, что даже в эту (крайне неопределенную, с нашей точки зрения) ситуацию традиционная культура стремится внести полную ясность с помощью действий ритуального характера. “Появление ума” определяется по способности ребенка развязать пуповину, завязанную матерью при его рождении. Например, в Закарпатье (с. Прислоп) “предусмотрительная мать завязывает пуповину, отрезанную у ребенка, и куда-нибудь ее прячет; когда Ребенок станет разумным, в пять-шесть лет, он должен ее развязать; иногда он может это сделать в три года. Если он сумеет развязать пуповину, он сможет делать любую работу (як розвяже тот пуп, тоту усяку роботу може розв'язвти)”. В другом селении (Вышня Колочава) П. Г. Богатырев, которому принадлежат эти сведения, записал следующий рассказ: “Пуповину прячут где-нибудь во дворе. В три года мать дает ее ребенку, который должен ее развязать”. Сестра девушки, сообщившей об этом обряде, сумела развязать ее сама “и с того времени научилась самостоятельно (сама по себе) читать, писать и играть на скрипке. Она никогда не была в школе. Стоит ей посмотреть, как делают другие, и она тотчас может повторить то же самое” (Богатырев, 1971, с. 253; ср.: Кузеля, 1906, с. 26 и др.). Если ребенок до б лет не сможет развязать свою пуповину, то “будет глупым, как скотина” (Богатырев, 1971, с. 252). Для интерпретации обряда развязывания пуповины, видимо, важны не только прямые аналогии с предыдущими обрядами (типа волосы—нить—пуповина, выражение идеи протяженности и т. д.), но и представление о связи пуповины с категорией пола. Как указывалось в разделе о родильной обрядности, пуповину обрезали на предмете, характеризующем мужскую (если родился мальчик) и женскую (если девочка) сферы деятельности. Более того, пуповину отрезали на определенном расстоянии от тела, для того чтобы не было отклонений в сексуальной сфере. Таким образом, обряд “развязывания ума” в неявном виде содержал и другой подтекст — “развязывание” сексуальной энергии. Показательно, что пуповина соотносится как с умом, так и со стыдом (например, на Украине распространена примета, в соответствии с которой ребенок, рожденный с обмотанной вокруг тела пуповиной, будет отличаться бесстыдством — Милорадович, 1900, с. 20).
<< | >>
Источник: Байбурин А. К.. Ритуал в традиционной культуре. 1993

Еще по теме Нечеловек - человек:

  1. Человек как предмет философии. Теории происхождения человека. Биологическое, социальное и психологическое в человеке
  2. 1. Человек для себя Телесно-духовная целостность природы человека
  3. Не имеющий страха Божия человек есть человек погибший
  4. 1.Сущность человека. Биологическое и социальное в развитии человека.
  5. 4.2.7.4 Количество воль во Христе, в человеке и в обоженном человеке
  6. Физическая и духовная эволюция человека. Труд как способ взаимодействия человека и природы. Экологические аспекты труда.
  7. 4. КОНЦЕПЦИЯ ЧЕЛОВЕКА 4.1. Дуалистическое понимание человека
  8. 10.5. ЧЕЛОВЕК КАК ОТСУТСТВИЕ ЧЕЛОВЕКА
  9. СВЯЗИ «МАРСЕЛИЗМА» Познание индивидуального бытия неотделимо от акта любви, т. е. caritasблагодаря которому это бытие проявляется в том, что делает его существом неповторимым или — если угодно — образом бога. Габриель Марсель Первичный опыт человека является опытом другого человека... Акт любви — самое полное утверждение человека. Неопровержимое экзистенциальное cogito43. Я люблю — значит, существует бытие и есть смысл жить. Эмманюэль Мунье
  10. Мораль - это «система ценностей, ориентирующих человека на идеал единения, который выражается в примирённости, солидарности, братской (милосердной) любви» не только к ближнему и достойному любви, уважения, но и к тем, с кем приходится человеку общаться. (Р.Г. Апресян).
  11. Труд - основание для понимания человека и общества. Общественные отношения. Процесс производства; производительные силы; человек как предмет труда. Стимулы, мотивы и средства деятельности. Экологическая деятельность и экологические отношени
  12. 2.1.3. Конституционные права и свободы человека и гражданина признаются и гарантируются статьями 17-64 Конституции Российской Федерации согласно общепризнанным принципам и нормам международного права. В числе последних - нормы и принципы «Всеобщей декларации прав человека», принятой Генеральной Ассамблеей ООН в 1948 г.
  13. Человек
  14. 26 Человек ли он?
  15. О ЧЕЛОВЕКЕ